А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Сударыня, — сказал он непринужденным тоном, — я рад вашему браку; когда вы будете в Испании, пришлите мне туррон, я его очень люблю!
Мадемуазель Орлеанская громко разрыдалась, затем, ничего не ответив, повернулась к нему спиной, бросилась к двери и устремилась к своей карете. В столь торжественных обстоятельствах подобных случаев никогда не было; Месье едва успевал за ней и чуть не разбил нос о дверцу. Она его не заметила, так как закрыла лицо носовым платком, мокрым от ее слез. Видя это, герцог пожал плечами и крикнул кучеру:
— Гони в Мадрид!
Кортеж тронулся — все было кончено.
Принцессу сопровождали князь и княгиня д'Аркур, маршальша Клерамбо, а также графиня де Грансе — любовница Месье и сестра графини де Марси (этих сестер называли ангелочками, они были племянницами Вилларсо, бывшего любовника г-жи де Ментенон, если верить насмешникам) Вся компания была довольна отъездом, за исключением принцессы: она ни единого раза не вскрикнула на пути от Версаля до границы, но, подъехав к ней, громко зарыдала, чем, судя по всему, чрезвычайно задела испанцев. Они не понимали, как можно любить свою страну больше их Испании, особенно когда являешься ее королевой.
X
Стоило принцессе пересечь границу, как ее встретила большая группа испанских грандов, посланных королем: получив портрет невесты, он воспылал к ней любовью.
Ее величество осыпали комплиментами по всякому поводу, и с этого часа она обрела здесь свою испанскую свиту, а также свою главную камеристку герцогиню де Терранова, грозную тюремщицу, которая стала приобщать будущую королеву к нелепым правилам этикета, присущим испанскому двору, — тем правилам, которые принцесса пыталась освоить в течение трех месяцев, но так и не преуспела в этом.
Прежде всего ей предложили примерить испанские платья — королеве следовало выбрать наряды к прибытию короля. Пышные подарки ей, однако, не понравились, принцесса вместе с француженками из своей свиты даже посмеялась над ними. На дам, сопровождавших будущую королеву, смотрели так неприветливо, что они стали поговаривать об отъезде, и в связи с этим принцесса громко высказывала свое недовольство.
В те времена в прекрасной Испании недолюбливали французов (правда, я не очень уверена, что сегодня к ним относятся лучше).
Король должен был ждать прибытия невесты в Бургосе и в этом же городе сочетаться с ней браком, но вдруг ему в голову пришла сумасбродная мысль доехать до Витории, а может быть, и до самой границы, чтобы поскорее увидеть принцессу. Он собирался взять с собой и архиепископа, чтобы тот повенчал их в том месте, где произойдет встреча; с невероятным трудом удалось убедить короля, что в Бургосе все уже подготовлено и он, разумеется, сможет увидеть свою королеву раньше, но с венчанием придется потерпеть до прибытия в этот город. Королю было восемнадцать лет, он был влюблен и очень неохотно согласился с этой задержкой.
Чтобы продолжить рассказ, уместно будет, пожалуй, сказать несколько слов и о самом короле.
Принц потерял отца будучи четырех лет от роду и взошел на трон в том возрасте, когда этот трон мог быть для него всего лишь игрушкой. Его мать, Мария Анна Австрийская, вторая жена Филиппа IV, подписывала от его имени бумаги и стала регентшей.
Эта женщина, обуреваемая дурными страстями, следовала лишь своим странным порывам. Она ненавидела Францию и французов. Возможно, причиной тому был первый брак короля, взявшего в жены французскую принцессу, дочь нашего Генриха IV, от которой у него родилась дочь, будущая королева Мария Тереза, жена Людовика XIV; таким образом наши государи по двум линиям были связаны с Генрихом IV кровными узами. Король Испании очень тосковал по своей первой жене и часто говорил о ней. Наверно, именно это и вызвало ненависть Марии Анны к нашей нации, ту ненависть, которая, как мы увидим далее, столь дорого обошлась ее несчастной невестке.
Пока королева-мать была регентшей и управляла владениями сына, она одного за другим выбирала себе фаворитов и находилась в непрестанной борьбе с незаконнорожденным сыном своего мужа доном Хуаном Австрийским, который силой принуждал их оставить ее.
Королева отыгрывалась на подданных, становясь вдвойне раздражительной и злобной, отчего страдали не только гранды, но и простой народ.
А в это время юный король рос, не вмешиваясь, разумеется, ни во что. Заботы о государственных делах были ему не по душе, что лишь наполовину устраивало дона Хуана; честолюбивый бастард хотел царствовать от его имени, но для этого ему надо было устранить королеву-мать и пробудить в ребенке хотя бы немного решительности, необходимой для осуществления задуманного.
Втайне от королевы-матери дон Хуан стал завоевывать доверие мальчика, часто навешал его, приносил и дорогие подарки, и дешевые безделушки, чтобы не вызывать подозрений. Постепенно он внушил своему царственному питомцу неприязнь к покойному отцу, пробудил в нем желание узнать неизвестные факты, а когда увидел, что юный принц дозрел, чтобы все понять, однажды вечером повел его прогуляться по городу, предварительно переодев; юному королю была предоставлена возможность услышать, как люди проклинают правление регентши, и он убедился, что народ очень любит его, но не может больше терпеть сумасбродства надменной женщины и лихоимства ее фаворитов.
Вернувшись во дворец, король постарался вести себя так, чтобы никто ничего не заметил, и решил следовать советам дона Хуана. Ему еще не исполнилось пятнадцати лет, однако по испанскому обычаю короли считались совершеннолетними с двенадцати. Тем не менее он не хотел ничего менять до тех пор, пока не достигнет пятнадцатилетнего возраста; до этого дня оставалось еще несколько недель, и ровно столько времени требовалось для подготовки удара.
Дон Хуан учел все детали; он заручился поддержкой солдат, королевского окружения и, главное, духовенства; все это он проделал так ловко, что соглядатаи ничего не заподозрили.
День рождения Карла II отпраздновали пышными торжествами; король был бесконечно ласков с матерью. (Я убеждена, что монархи ради своих интересов умеют подавлять чувства и что они рождаются обманщиками, как другие рождаются слепыми.) Проводив сына в его покои и убедившись, что он остался один, регентша отправилась в свои апартаменты. Гордясь своим триумфом, она сказала своей преданной камеристке и секретарям, ожидавшим ее распоряжений:
— Мои враги повержены; я уверена в короле; во время праздника он даже не взглянул на дона Хуана, выслушал все, что я успела наговорить ему, настраивая против бастарда, и сказал, пожав мне кончики пальцев: «Завтра, сударыня, вы узнаете, что я думаю о доне Хуане, и у вас уже не останется никаких сомнений по этому поводу, будьте спокойны…» Значит, мы прогоним его…
А в это время дон Хуан вошел в королевские покои через потайную дверь, заставил племянника одеться, ошеломил своими обещаниями и рассуждениями, а затем отвез в Буэн-Ретиро — один из королевских дворцов, который будет играть слишком важную роль в нашей истории, чтобы я не рассказала о нем поподробнее.
Своими садами и фонтанами это прекрасное место напоминает Люксембургский дворец в Париже. Там есть великолепный парк, превосходные деревья, но газоны выжжены солнцем, а водоемы почти сухие, как и повсюду в Испании. Террасы, цветники, статуи — изумительны; для испанки это просто рай, а француженка постоянно вспоминала бы здесь Версаль, Сен-Клу и Фонтенбло.
Однако Карл II ехал туда словно в изгнание; но, прибыв во дворец, он испытал радостное ощущение свободы и сказал дону Хуану, что, перед тем как отойти ко сну, хочет написать матери, чтобы спокойно спать, не думая больше о ней. Письмо было лаконичным:
«Сударыня, не желая и далее злоупотреблять Вашей нежной заботой обо мне и достигнув подобающего для самостоятельного правления возраста, я решил освободить Вас от бремени государственных дел и попросить Вас впредь посвятить себя отдыху, который столь Вам необходим из-за Вашей великой усталости. Состояние Вашего здоровья требует переезда в монастырь Благовещения, куда мой горячо любимый дон Хуан Австрийский будет иметь честь сопроводить Вас немедленно.
В самое ближайшее время, как только позволят мне заботы, связанные с государственным правлением, я намерен посетить Вас; с этого часа Вам не следует покидать стен святой обители, где Вам предстоит молиться Всевышнему за меня и за Испанию с присущей Вам великой набожностью.
Ваш любящий сын Карл».
Король вручил письмо дону Хуану, который не мог бы составить это послание лучше, если бы сам диктовал его. Он поспешил унести письмо, а также королевскую грамоту о назначении его первым министром, отправился в Мадрид, отдал свои первые распоряжения и явился к королеве-матери в шесть часов утра.
Она еще спала, когда пришли доложить о том, что дон Хуан пришел по приказу короля.
— По приказу короля? — воскликнула регентша. — Это невозможно! Передайте сеньору дон Хуану, что я еще не вставала и приму его позднее, но прежде я хочу повидать сына.
Камеристка возвратилась в полном смятении:
— Госпожа, принц настаивает; еще он говорит, что ваше величество должны немедленно подняться с постели, иначе он сам войдет в спальню, поскольку явился от имени короля.
— Какая дерзость! Это неслыханно! Вы ошибаетесь. Я иду к королю, и мы еще посмотрим. Быстро подайте мои юбки и накидку.
— Госпожа! Дело в том…
— Ну, что еще?
— Его величества короля нет во дворце. Сегодня ночью он уехал в Буэн-Ретиро.
— Мой сын? — воскликнула королева-мать, потрясенная новостью.
— Увы, госпожа, это так.
— Значит, все потеряно. Введите этого человека, я хочу его видеть немедленно.
Королевский бастард вошел, с притворным почтением поклонился и встал, ожидая расспросов. Королева-мать была охвачена таким неистовым гневом, что вначале не могла говорить.
— Что все это значит, сударь? — наконец спросила она. — Почему вы так осмелели? Уж не забыли ли вы, кто вы такой и с кем говорите?
— Я нахожусь здесь не по своей воле, и то, что вы сейчас услышите, скажу не от себя, а от имени короля, вашего и моего повелителя.
— От имени короля? Моего сына?
— Да, сударыня. Он поручил мне передать вашему величеству это письмо.
И дон Хуан протянул королеве роковое послание; резким движением она вырвала письмо у него из рук, и, по мере того как она читала, лицо ее покрывалось мертвенной бледностью. Она дочитала все до конца, помедлила, словно выигрывая время, чтобы собраться с силами, затем движением руки, в котором отразилось все гордое величие ее предков, попросила принца удалиться:
— Прошу вас выйти, сударь! Я последую за вами через минуту, извольте подождать меня.
Дон Хуан поклонился до земли и вышел в кабинет королевы, портьеры которого сомкнулись за ним.
— Ах ты змеиное отродье! — воскликнула Мария Анна, погрозив ему вслед кулаком. — Исполняешь роль лакея и альгнасила, тогда и я буду обращаться с тобой как с лакеем и алывасилом!
Она заставила его прождать три часа. Дон Хуан стучал ногами от нетерпения, но ничего не говорил. Однако спустя час ему в голову пришла неожиданная мысль.
Он велел созвать всех людей, с которыми должен был поговорить, вызвал к себе своих секретарей, грандов и стал отдавать им распоряжения с таким видом, будто находился у себя дома, причем все это проделал с таким добродушным лукавством, что столь остроумная месть привлекла на его сторону всех весельчаков.
Услышав шум, королева послала узнать, что там происходит.
— Передайте ее величеству, что мой долг — подчиняться ее приказам и ждать ради ее забавы, но вместе с тем первый министр не может напрасно терять время. Поэтому я решил заняться делами здесь, чтобы не нанести ущерба королевской службе. Ее величество может ни в чем не стеснять себя: я буду ждать столько, сколько ей будет угодно.
Этот ответ вызвал у Марии Анны такую ярость, что она чуть не задохнулась, — пришлось даже брызгать ей в лицо водой. Видя, как дон Хуан издевается над ней, королева решила ехать, велела передать ему, что она уже готова, и села в карету, приказав закрыть дверцу как раз в тот миг, когда дон Хуан уже собрался подняться туда вслед за ней.
— В этой карете я у себя дома, — бросила она ему, — и не желаю принимать вас здесь. Следуйте позади меня, вы для иного не созданы.
Дон Хуан подчинился, ни на секунду не утратив веселого расположения духа, ведь он обладал теперь властью, так какое значение имело для него все остальное?!
Королева вошла в монастырь Благовещения с таким видом, будто появилась здесь по собственной воле. Она держалась так же гордо, так же заносчиво, как в те дни, когда еще повелевала. Дон Хуан попытался проследовать за ней, но она обернулась к настоятельнице и, сопровождая свои слова величественным жестом, произнесла:
— Закройте ворота!
Монахиня замерла от удивления, не зная, как поступить в присутствии бастарда, показавшего ей приказ короля.
— Закройте же! — резко повторила Мария Анна.
— Но, ваше величество… король…
— Король — мой сын, — заметила королева-мать с большим достоинством. — Если у королевы Испании, австрийской принцессы, нет иного пристанища, кроме монастыря, то по крайней мере в нем она останется хозяйкой; никто не смеет входить сюда без ее распоряжения. Королю это известно, и он не мог отдать приказы, не согласующиеся с моими, вы это прекрасно знаете, госпожа настоятельница, вы ведь Медина-Сели! Просветите же этого бастарда, не обязанного знать подобных правил, ведь им не учат таких оборванцев.
На сей раз она нашла брешь в его броне — дон Хуан чуть не сорвался. До сих пор он, побочный сын, присваивал себе все права законных детей короля, требовал всегда, чтобы с ним обращались как с принцем королевской крови, и почти на равных держался с коронованными особами.
Но однажды господин принц (Великий Конде), скрывавшийся во времена Фронды в Брюсселе, преподал ему жестокий урок — и дон Хуан с трудом проглотил обиду.
Все произошло из-за короля Англии Карла II, изгнанного из своих владений взбунтовавшимися подданными и отличавшегося чрезвычайной скромностью; дон Хуан обращался с Карлом II как с человеком низшего звания, держал себя с ним покровительственно, что выглядело вдвойне смехотворно перед лицом несчастного монарха. Принц Конде потерял терпение и решил поставить дона Хуана на место. Он пригласил на ужин короля Англии, а также дона Хуана, в те времена наместника в Нидерландах. Когда высокие гости и другие приглашенные перешли в обеденный зал, все с удивлением увидели, что на столе приготовлен лишь один прибор, причем в золотом ларчике, а около стола стоит лишь одно кресло и сесть больше не на что. Карл II был поражен больше других, ибо он не привык к королевским почестям. Он стал настаивать, чтобы принц Конде и все его гости сели за стол, однако хозяин ответил, что, после того как король отужинает, он сам, дон Хуан и другие вельможи смогут приступить к трапезе в другой комнате, но они, разумеется, не вправе позволить себе сидеть рядом с его величеством.
Сказав это, принц взял салфетку, поднес воды, чтобы король мог омыть руки, и выразил полную готовность обслуживать его за столом. Карл II всеми силами противился этому и наконец решительно заявил, что не станет есть один, а если принцы не сядут рядом с ним, покинет дом.
— Значит, таков строгий приказ вашего величества?
— Да, сударь, таков мой приказ и одновременно просьба — вы крайне огорчите меня, если поступите иначе.
— Повинуемся, ваше величество, отказать вам мы не смеем.
Принесли табуреты, поставили обычные приборы, принц Конде сел справа от короля, а дон Хуан слева; королевский бастард, полагавший, что ему все позволено, и допускавший в собственном доме всякие вольности по отношению к Карлу Стюарту, был вне себя от ярости.
Можете себе представить, какое бешенство охватило этого гордеца, претерпевшего унижение на глазах у стольких свидетелей в монастыре Благовещения. Не сказав ни слова, но, затаив злобу в сердце, он удалился. Королева-мать ощутила последствия этой ненависти в тот же вечер, когда получила приказ выехать в Вальядолид.
Обретя власть, дон Хуан стал править безраздельно и безоговорочно. Король же довольствовался тем, что занимал подобающее ему место во время церемоний, удовлетворял все свои прихоти и надевал усыпанную драгоценностями корону. Так продолжалось два года, до тех пор пока не встал вопрос о его женитьбе.
Бастард всеми силами противился союзу Карла II и Людовика XIV — он был пропитан наследственной ненавистью Австрийского дома к Франции и Бурбонам.
Но при дворе уже завязалась другая интрига, целью которой было смещение первого министра и поворот политики в противоположную сторону. Шли переговоры о заключении Нимвегенского мира, король Франции диктовал на них свои условия, и было принято решение о браке Карла II и мадемуазель Орлеанской, к тому же, получив портрет принцессы, испанский король так влюбился в нее, что поклялся умереть, если возникнет преграда, мешающая их женитьбе.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56