А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Такая любовь возможна только с идеальным мужчиной, — продолжала она мечтательно. — А где же его найдешь?
Мэри и не подозревала, что Доминик, герцог Уэстермир, в этот миг стоит у нее за спиной.
— О чем разговор? — рявкнул он ей в самое ухо. — Шантаж, мошенничество и свободная любовь?
Обе женщины с визгом вскочили с мест. Чашки полетели на пол — хорошо еще, что они были серебряные и не могли разбиться. Мэри уронила бутерброд; Пенни неизвестно зачем схватила свой черно-желтый плед и прикрылась им, словно щитом.
На лице герцога отразилось отчаяние.
— Опять! — простонал он. — Опять эта мерзкая пестрая тряпка!!
Вырвав плед из рук бедной девушки, герцог швырнул его в камин и принялся ожесточенно мешать угли кочергой.
— Будь я трижды проклят! — взревел он, вздымая кочергу к небесам. — Нигде нет спасения от просвещенных женщин! Господи, будет ли этому конец?!
Для Пенелопы это оказалось последней каплей. Бедняжка тихо ахнула и мешком повалилась на ковер.
3.
Не успел Доминик выехать из Бристоля, как его любимый жеребец по кличке Ватерлоо, полученный в подарок от герцога Веллингтона в память о знаменитой битве, потерял подкову.
Это досадное происшествие случилось в Суиндоне; дождь лил вовсю, а до Лондона оставалось добрых сорок миль. Доминик проклинал себя за то, что отправился в путешествие верхом, не взяв карету, но от проклятий и запоздалых сожалений было мало толку.
Коня пришлось оставить в придорожной гостинице, а вместо него нанять какую-то полудохлую клячу, что, конечно, не улучшило герцогского настроения. О том, что может сделать с жеребцом полупьяный деревенский кузнец, Доминик предпочитал не думать вовсе.
Измученный, промокший насквозь, простуженный и злой на весь белый свет, герцог добрался наконец до своего лондонского особняка, влетел внутрь и, даже не сбросив плащ на руки верному дворецкому, устремился в библиотеку. Там, надеялся он, ждет его горящий камин и рюмочка бренди.
Однако у дверей герцог Уэстермир остановился как вкопанный: из библиотеки слышались приглушенные женские голоса. Похоже, его любимое место занято незваными гостями.
Заглянув в приоткрытую дверь, герцог увидел, как блестит серебряный чайник: очевидно, мисс Фенвик поставила на стол любимый сервиз его матери.
Прислушавшись к разговору женщин, Доминик различил слова, от которых у него потемнело в глазах, а по голове словно кувалдой ударили. Он не верил собственным ушам. Неужели эта наглая девица и вправду собирается его… тьфу ты черт… «обворожить»?!
Но нет, герцог не ошибся: трепетные юные девы с удивительным хладнокровием (тем более удивительным, что они сидели у него в доме, грелись у его очага и пили его чай) обсуждали, как превратить Доминика Уэстермира в «раба страсти» — иными словами, в жалкого слюнявого идиота, недостойного называться настоящим мужчиной.
А затем выманить у него «крупную сумму» на какую-то дурацкую благотворительность!
Черт побери, это уже слишком! Пока он, проклиная все на свете, скакал под дождем по раскисшей дороге, эти две хорошенькие мошенницы, греясь у огонька и лакомясь горячим чаем, решали, как бы половчее сделать из него дурака!
Были в их речах и другие интересные моменты, но Доминик решил, что услышал достаточно.
Он отворил дверь и начал бесшумно красться по персидскому ковру, желая застать негодяек врасплох.
Приглядевшись к блондинке, герцог мог бы ее узнать, но сейчас все его внимание было поглощено другой красоткой, статной и синеглазой. Дочкой священника, будь она трижды проклята.
Когда она наклонилась, чтобы вытереть с колен подруги пролитый чай, герцог рявкнул у нее над ухом:
— О чем разговор? Шантаж, мошенничество и свободная любовь?
Эффект был великолепен! Доминик едва не расхохотался во все горло, когда девицы вскочили с мест, визжа, словно вдруг увидали целую стаю мышей.
К несчастью, именно в этот миг усталый и раздраженный взгляд Доминика упал на полосатый плед, который прижимала к себе перепуганная блондинка, — тот самый омерзительный черно-желтый плед, с которым у герцога прочно связались воспоминания о лондонском рынке, нападении амазонки, изгнании из клуба и прочих неприятностях.
С самого детства двенадцатый герцог Уэстермир обладал развитым эстетическим чувством. Он не терпел никакого уродства и безобразия: грубые очертания или кричащее сочетание цветов оскорбляли его до глубины души. В детстве случалось, что безвкусная шляпка или старомодное платье какой-нибудь дамы вызывали у него настоящие приступы ярости.
Став взрослее, герцог, разумеется, научился владеть собой. Однако бывали случаи, когда самообладание ему отказывало. Например, сегодня.
Вырвав у барышни из рук злосчастный плед, герцог швырнул его в камин и, схватив кочергу, принялся с остервенением ворошить остывающие угли.
Слишком поздно он сообразил, что лучше было бы бросить плед на пол и как следует потоптать ногами — а сжечь всегда успеется…
Огонь взметнулся яркими алыми языками, раздался треск… Через несколько минут все было кончено: черно-желтый плед навсегда покинул сей мир.
Обернувшись, герцог обнаружил, что белокурая шотландочка лежит на ковре в глубоком обмороке, а синеглазая красотка стоит между ней и герцогом, раскинув руки, словно собирается закрывать подругу своим телом.
— Не смейте к ней прикасаться! — взвизгнула она.
— А вы не будьте дурой! — рявкнул в ответ Доминик. — Успокойтесь, я не собираюсь срывать с нее остальную одежду… Хотя стоило бы, — добавил он, разглядев непритязательный наряд гостьи. — Скажите, у вас в городишке все женщины шьют себе платья из старых одеял?
Дочь деревенского священника гневно сверкнула синими, как небо, глазами.
— Сэр, вы невыносимы! Неужели все, на что вы способны, — оскорблять женщин? Сперва вам не нравилось, как я одета, теперь вы критикуете наряд бедняжки Пенелопы… Да, моя подруга бедна, ее отец — скромный школьный учитель, она не в состоянии одеваться по последней моде; но знали бы вы, что она за человек! Великодушная, преданная, самоотверженная… Если бы не ее помощь и поддержка, я ни за что не сумела бы претворить свои стремления в жизнь!
«Так я и думал, — мрачно сказал себе Уэстер-мир. — Еще одна треклятая заговорщица».
Скинув мокрый плащ, он подхватил бесчувственную гостью на руки и уложил ее на софу. В это время дверь распахнулась, и в библиотеку вошел дворецкий с подносом, на котором позвякивали бутылочки и бокалы из богемского хрусталя. По пятам за ним следовал Джек Айронфут, кучер, — он нес седельные сумки герцога и еще какой-то черный кожаный футляр странной формы, размером со шляпную коробку. Этот загадочный предмет Джек с величайшей осторожностью поставил на столик у окна.
— Нюхательные соли и другие укрепляющие средства, ваша светлость, — провозгласил дворецкий, ставя поднос.
Доминик торопливо пробормотал благодарность. У старины Помфрета было настоящее чутье на такие вещи: годы службы у покойного герцога настолько развили его слух, что даже из своей комнаты в задней части дома дворецкий мог расслышать стук падения легкого девичьего тела на толстый ковер.
Среди «укрепляющих» Доминик обнаружил бутылочку французского бренди. Пока Помфрет и девица Фенвик хлопотали вокруг гостьи и подносили ей к носу соль, герцог присел и отдал должное своему любимому лекарству.
В конце концов, он заслужил отдых. О шотландской фее найдется кому позаботиться и без него. Кроме того, что-то подсказывало герцогу, что обморок ее продлится недолго.
Так и случилось. Едва вдохнув нюхательной соли, Пенелопа села и объявила дрожащим голосом, что не знает, что это на нее нашло, очень извиняется и думает, что уже поздно и ей пора домой.
Повинуясь знаку хозяина, Помфрет принес из гардеробной черное шерстяное пальто с капюшоном, отделанным лисой, и предложил девушке принять его взаймы взамен черно-желтых ошметков, догорающих в камине. Пенелопа не стала отказываться. Длинные полы пальто прикрыли ее поношенную юбку, а надев капюшон и застегнув его под горлом, хорошенькая Пенни превратилась в настоящую красавицу — это признал даже герцог.
— Думаю, ты имеешь право оставить это пальто себе, — сурово заметила Мэри. — Ведь герцог лишил тебя твоего собственного!
— Да, разумеется, — великодушно отозвался Доминик.
Он сам дошел с девушками до входной двери. Старина Помфрет распахнул дверь, и все трое вышли на крыльцо, куда Джек Айронфут уже подогнал карету.
— Пенелопа, может быть, тебе не стоит ехать? — заметила Мэри. — Уже поздно. Конечно, с тобой будут кучер и верховые, но все же…
— Очень даже стоит, — прервал ее Доминик, снова вспомнив о подслушанном разговоре.
При мысли о предложении, которое он сделал отцу девушки, голову герцога снова стиснула тупая боль. Конечно, своим рабом прекрасная Мэри его не сделает, но вот жизнь попортить сможет, и изрядно. И сейчас герцог больше всего хотел остаться один, чтобы отдохнуть после тяжелого дня и спокойно обдумать, во что он ввязался и что из всего этого выйдет.
Кроме всего прочего, он чувствовал, что заболевает. Герцог всегда был склонен к ангинам: вот и сейчас у него зверски першило в горле. Должно быть, простыл во время обратной дороги, а может быть, подхватил заразу от кого-нибудь в Бристоле.
Однако выпроводить мисс Макдугал оказалось непросто. Дважды девушка садилась в экипаж, но тут же выскакивала назад в слезах, крича, что ни за что не оставит свою лучшую подругу в логове хищника, а затем, бросаясь Мэри на шею, умоляла ее не жертвовать собой и вернуться домой.
«Черта с два она вернется!» — угрюмо думал герцог, наблюдая за этой трогательной сценой с крыльца.
Всякий раз, как мисс Макдугал в очередной раз меняла решение, молодые лакеи, всегда готовые услужить хорошенькой леди, кидались ей навстречу, распахивали перед ней дверь, помогали сойти или подняться и производили невероятную суматоху. Наконец Джеку Айронфуту это надоело. Щелкнув кнутом, он приказал юнцам отправляться на запятки. Герцог захлопнул дверь, кучер стегнул лошадей, и карета отправилась в путь.
Час спустя Уэстермир ужинал в библиотеке в блаженном одиночестве. Девицы Фенвик рядом не было: бог знает, где и как она принимала пищу, но герцога это совершенно не касалось.
Домоправительница миссис Кодиган подала на ужин миску наваристого мясного супа, а к нему — бутылочку лучшего лондонского кларета и хлеб с подсоленным маслом. Как и Помфрет, миссис Кодиган обладала необыкновенным чутьем во всем, что касалось ее обязанностей: она догадалась, что герцог заболевает, и сытный горячий ужин, быть может, поможет его организму справиться с ангиной.
Затем она позвала своего племянника Чарльза, служившего в доме помощником привратника, и с его помощью распаковала «машину» — так называли слуги сложный и дорогой прибор с трудным иностранным названием, который герцог возил с собой в Бристоль.
Достав «машину» из кожаного футляра, экономка и ее племянник осторожно водрузили ее на стол с мраморной крышкой у центрального окна.
Прежде чем сесть за ужин, Доминик внимательно осмотрел «машину» и убедился, что та не пострадала во время путешествия. Если бы с драгоценным прибором что-то случилось, ему кусок не полез бы в горло.
Затем он сел у камина, налил себе супа и принялся с аппетитом есть. Однако во время трапезы герцог то и дело поглядывал на мраморный столик, и каждый раз лицо его омрачалось досадливой гримасой. Доминик де Врие тяжело переживал свою неудачу.
Несколько дней назад он отправился в Бристоль, чтобы убедить одного из тамошних судей, сэра Роуленда Секвилла, в полезности использования новейших научных достижений в полицейской практике.
И вернулся ни с чем.
«Английские судьи вообще не отличаются умом, но Секвилл — это что-то особенное!» — думал Доминик. Сэр Роуленд стал судьей не из-за каких-то талантов или хотя бы склонности к юриспруденции, а лишь оттого, что его папаша-граф решил пристроить тупоумного сыночка на почетное и непыльное место. Ко всему, что выходило за пределы его ограниченного кругозора, Секвилл относился недоверчиво и подозрительно: судьба же подсудимого, висящая на волоске, его, казалось, не интересовала вовсе.
Битых три часа герцог рассказывал ему об устройстве микроскопа, о первых неуклюжих машинах, в которых вместо линз использовались капельки воды, о том, как голландец Левенгук усовершенствовал микроскоп для своих ботанических опытов…
Бристольский судья в ответ хмыкал, фыркал и кряхтел. Слово «ботаника» не вызвало у него никаких ассоциаций, а вот сама идея увеличительного прибора показалась смешной до колик.
— Что вы говорите! — восклицал он неожиданно тонким голосом, и жирная туша его тряслась от хохота. — Значит, вы смотрите в стеклышко, и какая-нибудь песчинка превращается для вас в целый утес? Я знаю людей, которые этим занимаются много лет — только смотрят они в рюмку, ха-ха-ха!
От смеха он поперхнулся вином и, откашлявшись, продолжал:
— Забавный народ эти голландцы, ей-богу, вечно что-нибудь такое выдумают! Очки, линзы, теперь еще этот мелко… мерко… как его там? А я бы им посоветовал лучше заняться Новым Амстердамом, что на Гудзоне, — такая колония пропадает! Право слово, землю бы лучше пахали, чем тратить время на всякие безделушки!
И Секвилл ткнул толстым пальцем в драгоценный груз, который Доминик привез с собой из Лондона в седельной сумке.
Доминик почувствовал, как к горлу подступает тошнота. «Безделушка», иначе называемая ахроматическим микроскопом, обошлась ему в целое состояние. Таких совершенных моделей в Англии было всего две: одна принадлежала герцогу, другая — его старинному другу и знаменитому ученому, доктору Джозефу Джексону Листеру. И эту драгоценность назвали «безделушкой»!
Судья крякнул и налил себе еще портвейна. Герцог молча уговаривал себя успокоиться. В конце концов, чего ждать от человека, который уверен, что Нью-Йорк до сих пор принадлежит Голландии и называется Новым Амстердамом? Неудивительно, что микроскоп не вызвал у сэра Роуленда Секвилла ни малейшего интереса.
— Это не безделушка, милорд, — ответствовал Доминик, сверхъестественным усилием воли сохраняя на лице доброжелательную улыбку. — С вашего позволения, я готов показать, каким образом этот прибор может помочь полиции в исследовании вещественных доказательств.
Доминик говорил медленно и отчетливо, словно обращаясь к несмышленому ребенку. От его ораторских способностей сейчас зависела не просто научная истина, а человеческая жизнь.
Несколько месяцев назад отставной солдат, а ныне возчик по имени Орис Ладберри, выпив после тяжелого рабочего дня, возвращался из пивной на свою квартиру в рабочем квартале Бристоля. Внимание его привлек крик о помощи; прибежав на зов, Орис увидел, что трое грабителей напали на прохожего и, повалив его на землю, бьют ногами. Когда Орис подбежал к бандитам, несчастная жертва была уже без сознания, и преступники обшаривали ее карманы.
Бандитов было трое, а Ладберри — всего один, однако он, не колеблясь, бросился на выручку пострадавшему. В драке он получил немало синяков и ссадин, но в конце концов бандиты скрылись… оставив отважного возчика разбираться с подоспевшей полицией.
Бедняга-прохожий был уже мертв и ничего объяснить не мог. Ладберри стоял над трупом, зажав в руке золотые часы, брошенные грабителем. В кулаке у жертвы была зажата прядь рыжих волос. Именно из-за часов и пряди Ориса Ладберри и обвинили в убийстве с целью ограбления.
— Если вы рассмотрите эту прядь под микроскопом, — говорил Доминик, — и сравните ее с волосами Ладберри, разница станет для вас очевидна! Да, Ладберри тоже рыжий, но он молод и здоров, и волосы у него густые и крепкие, без признаков седины. А человек, чью прядь зажал в руке умирающий, уже немолод. В волосах невооруженным глазом видна седина, а под микроскопом вы увидите, что и фактура у них другая, тонкая и слабая. Нельзя же отрицать очевидные вещи, милорд! Ладберри говорит правду: он не убийца. Зато один из убийц — рыжий, с сединой, и его-то ваши люди и должны искать в первую очередь.
— Не будем мы никого больше искать! — твердо ответил сэр Роуленд. — Подумайте головой, Уэстермир! Этот дурень стоял над трупом с часами в руках — полицейские видели его собственными глазами! Для присяжных этого достаточно! И для меня, кстати, тоже.
Доминик в последний раз попытался подвести судью к микроскопу, но тот только руками замахал.
— Нет, нет, Уэстермир, и близко не подойду к этой треклятой штуковине! — пропыхтел он. — Стар я уже глаза ломать! И что я там увижу? Две пряди волос, обе рыжие. Какая еще, к черту, разница? Вы все равно ни за что не убедите остальных двоих судей. Убийца пойман на месте преступления с добычей в руке — все ясно как день, о чем тут еще говорить!
Этот разговор происходил вчера.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26