А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Современная японская новелла –

OCR Busya
««Японская новелла 1960 – 1970»»: Прогресс; Москва; 1972
Сюсаку Эндо
Младшая сестра
Получив за свои работы сразу довольно приличную сумму, я отправился за границу. С неделю я собирался пробыть в Париже, где жила моя младшая сестра, а потом ехать дальше.
«Она, наверное, уже ждет меня на аэродроме», – подумал я, пристегивая себя ремнями к креслу, когда шедший на посадку самолет стал крениться набок.
Париж, в который я прилетел сейчас, спустя семь лет, по-видимому, был окутан пеленой вечернего дождя. Прильнув лицом к окну, я разглядел безупречно ровные ряды уличных фонарей с круглыми шарами, которые, казалось, дымились во влажной мгле; по мокрому, блестевшему при свете асфальту катились крохотные автомобили.
Младшая сестра, с которой мне предстояло встретиться, была мне не совсем родной: мы с ней были от разных матерей, но все же это была моя сестра. Прошло пять лет с тех пор, как мы расстались. Закончив обучение за границей, я вернулся в Японию. А через два года вопреки воле отца и моей уехала за границу она. Своенравная, настойчивая, она тайком от отца и от меня занималась французским языком и, работая в компании французской авиалинии, успешно использовала тамошние связи, чтобы подготовить свой отъезд во Францию.
– Что ты там будешь делать? – недовольным тоном спросил я, когда впервые услышал о ее решении. Я сказал ей, что она, видимо, не понимает, какие трудности и соблазны поджидают одинокую молодую девушку в Париже. Возражая против ее намерения поехать туда, я ставил на вид соображения благоразумия, но, по правде говоря, мне было просто досадно, что даже моя сестра оказалась одной из современных девчонок, которые сходят с ума по Парижу, подобно тому как нынешние юноши бредят Москвой.
– Хочу заниматься театральным искусством, – отвечала сестра. – Буду работать в парижской конторе авиакомпании, а в свободное время учиться актерскому мастерству.
– Перестань! – повысил я голос. – Ты не знаешь, какой это страшный город. Монмартр и Монпарнас буквально кишат разного рода непризнанными «гениями». Молодые люди, возомнившие себя поэтами, художниками, артистами, устремляются в этот город с такими же радужными надеждами, как твои, а там их затягивает в трясину, из которой уже нет выхода, и постепенно они превращаются в подонков, в отребье.
Сверкнув черными глазами, сестра пристально посмотрела па меня и сказала:
– Пусть даже так. Я сама выбрала себе дорогу, сама на ней и провалюсь. Во всяком случае, мне не по душе Япония. Мне становится душно здесь.
В ее горящих черных глазах можно было без труда прочесть презрение бесстрашного борца к человеку, проповедующему мирную обывательскую жизнь без опасностей и треволнений.
Кончилось тем, что ни мне, ни отцу не удалось ее отговорить, и в один прекрасный день нам волей-неволей пришлось проводить ее в аэропорт Ханэда. Было это пять лет назад. Стоял июльский день. Над аэродромом, густо поросшим летней травой, клубились гигантские, белые как снег облака. Сестра расставалась с нами, по-видимому, без особого сожаления: ни тени печали не было на ее лице.
– Вот я и уезжаю, – сказала она. – Прощай, По-тян! «По-тян» – это было ласкательное имя, которым она называла меня. От ее слов «я уезжаю» у меня как-то странно сжалось сердце. А вдруг эта девчонка никогда больше не захочет вернуться в Японию? Недоброе предчувствие шевельнулось во мне, будто какая-то зловещая птица крылом своим задела мою душу.
– До свидания, папа. Берегите себя!
Не вынимая рук из карманов, отец молча кивнул головой в знак прощания. Я почему-то лишь сейчас заметил, как сильно похудели у него плечи и отросли седые волосы, и мне еще больше стало не по себе.
Отец уставился в небо и не отводил от него глаз до тех пор, пока самолет, в котором улетела сестра, не превратился в едва различимую точку и не исчез наконец за грядой белоснежных облаков.
Прошло два года. Потом еще три. Сестра регулярно присылала авиапочтой письма, в которых сообщала, что приезд в Париж был для нее счастьем и что живет она превосходно. Она писала, что квартирует на полном пансионе у одной французской семьи, с которой недавно познакомилась, и не без гордости извещала, что из ее комнаты видна площадь Согласия. О желании вернуться домой она и не заикалась. Я спрашивал в письмах, не пора ли ей вернуться на родину и выйти замуж, но она уклонялась от прямого ответа на мой вопрос и продолжала подробно писать о своих занятиях театральным искусством. В такие минуты я неизменно вспоминал ее сверкающий взгляд и ее последние слова перед отлетом: «Вот я и уезжаю. Прощай, По-тян!» Меня преследовала мысль, что она чувствует себя одинокой в Париже и тоскует, но не хочет сдаваться, не хочет жаловаться на судьбу, которую сама себе избрала. Не потому ли она с такой радостью сообщает, что нашла приют в некой французской семье? И все же в глубине души я испытывал к ней чувство, похожее на зависть. Я завидовал ей, прямо идущей к поставленной цели, в то время как я, с ее точки зрения, возвратившись в Японию, увяз в тине мещанского благополучия.
Медленно подрулив к посадочной площадке, самолет остановился, и, пока пропеллер продолжал делать последние холостые обороты, я, протирая оконное стекло, запотевшее от моего дыхания, всматривался в толпу встречающих, тщетно пытаясь отыскать глазами сестру. Ее на аэродроме не было. Сноп ослепительных лучей от нескольких прожекторов, окружавших площадку, осветил корпус нашего самолета, и тонкие нити моросящего дождя, словно иголки, засверкали перед глазами. Подавляя чувство нежности и взволнованности, охватившее меня при мысли о встрече с сестрой, я не спеша застегнул пояс на своем новеньком твидовом пальто, сшитом перед самым отъездом, и самым последним из пассажиров-иностранцев спустился по трапу на покрытый лужицами асфальт. Затем пассажиры, предводительствуемые стюардессой с каштановыми волосами и в синей форме, направились к ярко освещенному зданию, где производилась проверка въездных виз и таможенный досмотр.
Сестра стояла там. В голубой узорчатой косынке, засунув руки в карманы плаща, она впивалась глазами в каждого прибывшего пассажира, отыскивая меня. Я сразу заметил, что цвет лица у нее не совсем здоровый. Чтобы скрыть охватившее меня беспокойство, я весело махнул рукой, потом предъявил паспорт чиновнику.
Мне вернули паспорт, и я направился к сестре, и, пока я улыбаясь медленно приближался к ней, она своими широко открытыми, большими черными глазами, составлявшими отличительную особенность ее внешности, пристально следила за каждым моим движением. Когда же я подошел к ней вплотную, она, продолжая смотреть на меня широко распахнутыми глазами, вдруг приподнялась на цыпочки и прижалась губами к моей щеке.
Ощутив прикосновение ее мягких, влажных губ, я покраснел. В свое время я учился во Франции и, естественно, знал, что здесь у родителей и детей, у братьев и сестер существует обычай целовать друг друга в щеку. Но мы – японцы, и, живя в Токио, ни я, ни моя сестра ни разу не позволили себе подобной аффектации. Я подумал, что, возможно, в такой форме у сестры проявилось ставшее нестерпимым чувство одиночества и тоски, которое накопилось у нее за долгие пять лет жизни на чужбине, вдали от близких и родных. Мысль эта опечалила меня и привела в замешательство, но я сразу постарался взять себя в руки. Получив из таможни багаж, мы вышли на улицу. Против подъезда стояли мокрые от дождя такси. Шоферы в беретах, с жеваными окурками в зубах, скучали в ожидании пассажиров.
Вдоль мокрой, свинцово-серой, как грифель, дороги бесконечной чередой протянулись фонари, тускло светившиеся за туманной пеленой моросящего дождя.
Сестра села рядом с шофером и сказала ему, куда ехать. Потом заметила, что в такой дождливый день машину, наверное, заносит. Шофер ответил, что в проливной дождь ездить безопаснее. А я, сидя на заднем сиденье с пальто и чемоданом на коленях, словно какой-нибудь провинциал, с жадностью вслушивался во французскую речь сестры. Признаться, я и не подозревал, что она с такой легкостью и изяществом говорит по-французски. За свое сравнительно недолгое обучение во Франции я тожи научился довольно сносно болтать по-французски, но о таком произношении, как у нее, не мог и мечтать. По всей очевидности, сказывалось ее пятилетнее пребывание в семье французов.
– Мы поедем прямо к тебе на квартиру? – спросил я, но сестра отрицательно покачала головой и ответила по-французски:
– Я уже сняла для тебя номер в отеле, направимся сразу туда.
– А далеко это от твоего дома?
– Нет, в десяти минутах ходьбы, – ответила она на этот раз тоже по-французски, словно избегая говорить по-японски. Затем она поправила на себе косынку с узором из голубых пятен, открыла сумочку и, достав сигарету, закурила.
Я не знал, что сестра курит. Некоторое время я с изумлением смотрел на нее. Она брала сигарету в рот и выпускала дым с небрежной ловкостью завзятого курильщика. Все это никак не вязалось с ее образом, жившим в моем представлении. Сестра показалась мне вдруг какой-то постаревшей, и чувство пронзительной тоски охватило меня. И мне вдруг показалось, что я понял причину душевного состояния сестры. Понял и то, почему она даже со мной, со своим старшим братом, не хочет говорить на родном языке, и то, почему она с такой лихостью дымит сигаретой.
(Возможно, таким образом она хотела дать мне понять, что вполне довольна избранным ею жизненным путем и все у нее идет гладко.)
В памяти моей воскресли слова, которые она не раз повторяла пять лет назад, когда я возражал против ее отъезда в Париж, и дерзкий взгляд лучистых черных глаз, которым она пронзила меня на аэродроме Ханэда.
Автомобиль въехал в один из переулков левобережного Парижа. Показалась светящаяся неоновыми огнями вывеска «Hotel». Переговорив с хозяином, сидевшим за конторкой, сестра со мной и с коридорным поднялась на третий этаж. В номере стояла кровать, а сбоку у стены большое трюмо и рядом кувшин с водой.
Коридорный поднял жалюзи, и за окном в темноте вырисовалась голая стена соседнего дома.
– Как здоровье? – с улыбкой спросил я, когда мы остались одни.
– Parfaite. Я себя прекрасно чувствую. И в письмах вам об этом всегда писала.
– А где ты живешь?
– Разве я не сообщала?… Ко мне все там очень мило относятся, но сейчас я хотела бы говорить не о себе, а в первую очередь послушать, как вы там в Японии.
Она сидела на диванчике с потертой обивкой на подлокотниках, курила сигарету за сигаретой и расспрашивала меня о семье, о моей жене, о том, как продаются мои картины.
Затягиваясь, она то и дело, покашливала, и это начинало меня беспокоить.
– Ну а ты действительно занимаешься сценическим искусством? – спросил я, ответив на все ее вопросы.
– Да, я беру уроки у актера Лебедева. Он по происхождению поляк и часто выступает на сцене театра Мариньи.
Меня раздражало, что она пересыпает японскую речь французскими словечками, но я промолчал.
Я передал ей продукты и вещи, которые привез для нее из Японии. Когда она собралась уходить, я спросил, не проводить ли ее до дому, но она отрицательно качнула головой и, сказав, что завтра утром позвонит по. телефону, вышла из комнаты. Я посмотрел ей вслед, тень ее летучей мышью метнулась на лестничной площадке и исчезла внизу.
На следующий день, когда я еще, лежа в постели, пил кофе, раздался телефонный звонок. Сестра сказала, что хотела зайти рано утром, но замешкалась и теперь сможет встретиться со мной только вечером.
Я вспомнил, что днем ей приходится трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь, и спросил:
– А где тебя вечером ждать? Может, прийти к тебе на квартиру?
– Нет, – ответила она. – Я сейчас убегаю и оставляю комнату неубранной.
В конце концов мы договорились встретиться в шесть часов вечера на Монпарнасе.
Покончив с завтраком, я решил побродить по Парижу.
Стояли последние осенние дни. Над городом нависали пепельно-серые тучи, но сквозь них пробивались бледные-бледные лучи солнца, падая на усыпанные опавшими листьями тротуары. Голуби слетали с крыш домов на площади Трокадеро, садились на мостовую и клевали хлебные крошки. По серебряной глади реки медленно плыли баржи в сторону Руана. Сырой, затхлый воздух подземки. Реклама вермута Чинзано. Мужчины с поднятыми воротниками пальто, уткнувшиеся в «Фигаро». Не считая того, что в связи с войной в Алжире сильно подскочили цены, в остальном я никаких особых перемен не заметил. С жадностью вдыхал я влажный воздух парижских улиц с их издавна знакомыми запахами.
Не изменилось и знакомое кафе в студенческом квартале. Как и семь лет назад, молодые студенты и студентки сидят за столиками и, подперев щеку рукой, рассеянно наблюдают за прохожими. Юноши негры в джемперах играют в смартбол. Несколько студентов из восточно-азиатских стран с нелепо серьезным видом рассматривают витрину обувщика. Когда-то и я был одним из таких зевак.
Зайдя в кафе, я заказал себе чашку горячего шоколада и вдруг задумался: почему, собственно, я тогда вернулся в Японию? Еще за день до отъезда я продолжал твердить себе: не надо уезжать, надо неуклонно стремиться к поставленной цели, хотя бы ради этого и пришлось обречь себя на одиночество. Но какой-то другой внутренний голос коварно шептал: а не лучше ли возвратиться домой, жениться, производить на свет детей и жить тихой, спокойной жизнью? Завершились мои колебания тем, что в конце концов я решил под предлогом болезни бросить все, вернуться в Японию, найти там работу и угомониться.
И я действительно получил в Японии работу и обзавелся семьей. Но где-то в подсознании у меня постоянно жило чувство, что я заплатил за это дорогой ценой, пожертвовав чем-то очень важным. Тогда я не смел себе признаться в том, что мое возвращение на родину было капитуляцией, бегством от трудностей. И я лишь ловил себя на мысли, что испытываю постыдное чувство зависти к сестре.
Допив шоколад, я вышел из кафе и, спустившись вниз по улице, оказался у железной ограды Музея изящных искусств средневековья. Газон перед зданием был усыпан золотыми опавшими листьями вязов и каштанов, игравшие там дети бросали корм птицам. По прошлому опыту я знал, что в это время дня посетителей в музее почти не бывает.
Сквозь оконные витражи в зал проникали скупые лучи осеннего солнца, в углах сидело несколько служителей, и больше – ни души. Я рассматривал единорога на гобелене, о котором рассказывает Рильке в своих «Записках Мальте». Затем мой взгляд задержался на старинных статуях святых, созданных в XII–XIII вв., и, наконец, я остановился перед одним из тех шедевров, воспоминания о которых давно похоронил на дне своей души. То было воплощение подлинно высокого, искусства, служить которому я хотел, но спасовал и погряз в тине мещанского благополучия. Передо мной был вырезанный из дерева неизвестным мастером мертвый лик распятого Христа. Изборожденный морщинами, с каплями липкого пота лоб мученика. Выступающие скулы и заострившийся костлявый нос, обмякшие скорбные губы человека, терпевшего до последнего вздоха. Словами все не передашь, но от этого лица, вырезанного из одного куска дерева, исходил какой-то неизъяснимый свет, бьющий в глаза и приковывающий взор.
Сколько раз в былое время я подходил к этой деревянной скульптуре и мечтал о том, чтобы самому создать произведение, которое излучало бы такой же негасимый свет. Но когда я вернулся в Японию, обзавелся семьей и с головой ушел в житейские дела, мне стало казаться, что постепенно мечта моя развеялась и перестала меня манить. Зато, как бы в компенсацию, я получил теперь возможность располагать деньгами, сшить себе, например, твидовое пальто, которое было сейчас на мне. В душе я всегда стыдился того, что в свое время затыкал уши, когда один мой внутренний голос призывал не сходить с пути борьбы и исканий, и охотно открывал их для другого, толкавшего меня на более простой и легкий путь.
Небо хмурилось, и в таком же хмуром настроении я вышел из музея. В табачной лавке, пропитанной острым, пряным запахом табака, я купил пачку сигарет и, закурив, бесцельно побрел вдоль набережной.
Я остановился, положил руки на каменный парапет набережной, и у меня вдруг возникло желание побывать на квартире сестры. Вчера вечером и во время телефонного разговора сегодня утром мне показалось, что она почему-то боится моего посещения. Не ночует ли, чего доброго, у этой девчонки какой-нибудь мужлан? Когда девушке уже двадцать с лишним лет, ничего нет удивительного, если она заводит себе возлюбленного, но тут дело касалось моей сестренки, и мне почему-то была неприятна эта мысль. Такое же неприятное чувство испытал я вчера вечером в такси, когда увидел, что сестра курит* Я снова спустился в подземку и вернулся на площадь Согласия.
1 2 3