А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Круглый — так его называли. Круглый на греческом звучит как «стронгили». Так и называли ваш остров. Название это, без сомнения, происходит от его прошлого внешнего вида. Его звали еще и Калисте, что означает «красивый». Сегодня он больше известен под названием Тира, это основной остров группы вулканических островов, имеющих общее название Санторин, от итальянского Санта-Ирена.
— Чушь какая-то, — пробормотал Рикардо. — Круглый… Но почему вы сказали «от его прошлого вида». Он что, изменил форму?
Археолог наклонил голову в знак согласия и вытащил из кармана янтарные четки.
— Это подтверждает мою уверенность. Вы оговорились в моем кабинете, что ваш остров мог подвергнуться природному катаклизму. Так знайте, что над Тирой возвышался вулкан. Извержение его произошло около тысяча пятисотого года до нашей эры, и остров сместился. Апокалипсис. Ужасное явление природы. Мы привыкли сравнивать это извержение с извержением Кракатау. — Не переставая перебирать четки, Стергиу продолжил: — Активность индонезийского вулкана пробудилась в мае тысяча восемьсот восемьдесят третьего года. Вообразите столб дыма высотой в пятнадцать тысяч метров, камни, вылетающие на высоту семьдесят километров, — заметить их можно было в небе Греции и дальше, вплоть до Северной Европы. Катаклизм породил цунами высотой двадцать — тридцать метров; берега многих островов были разрушены, погибло тридцать пять тысяч человек. Примерно то же самое произошло и на Тире.
Рикардо слушал, в голове стучало, сердце билось, разрывая грудь.
Наслаждение, смешанное с безумием, с жаром объятий. По меньшей мере было ли это адским огнем? Я больше не слышу ее. Время застыло.
— Что происходит?
— Слушай…
Глухой гул поднимается из неведомой бездны и яростно вплетается в наши слова.
Комната равномерно покачивается. Статуэтка вибрирует на столе. Увеличивающаяся вибрация раскачивает стены.
Дрожание оканчивается грохотом. Статуэтка опрокидывается, стены рушатся, вдребезги разлетается мрамор с прожилками, покрывающий пол.
— И что осталось от Тиры? — наконец смог спросить Вакаресса.
— Большая арка, достигающая метров ста в высоту, из черной застывшей лавы. Страбон, известный греческий географ, назвал это место «железным островом». Из текстов, оставленных им, мы узнали, что последнее извержение произошло примерно в сто девяносто седьмом году до рождения Христа и привело к образованию острова диаметром около двух километров, который древние назвали священным. Остров этот потом поглотили волны. Было и новое извержение в сорок шестом году нашей эры, и еще одно в семисотом году.
— Вы назвали цифру погибших при Кракатау — тридцать пять тысяч. Думаю, что полторы тысячи лет назад Тира не была столь заселена. Выживших наверняка не осталось.
— Вполне вероятно. Во всяком случае, известно, что остров был необитаемым около двухсот лет. Затем, предположительно, там обосновались финикийцы.
— Но до… до извержения?
Стергиу прожевал вареное яйцо и ответил:
— Нам известно только, что Тира была обитаема дорьенами начиная с третьего тысячелетия, это этническая группа неизвестного происхождения, встречают их сейчас в основном в Пелопоннесе. В остальном история острова не вошла в историю Античности, и, если бы не эта катастрофа, он, вероятнее всего, остался бы незамеченным.
— У вас обширные знания, месье Стергиу. Я знаю, этого требует ваша профессия. Но все же… Вы, должно быть, размышляли об этом всю ночь.
Стергиу пожал плечами:
— Вы ошибаетесь. Оказывается, я знаю этот остров лучше, чем самого себя.
Модуляция его голоса была странной. Ответил он так, будто обращался к самому себе.
Воцарилось молчание.
Тира… Значит, там мог умереть Рикардо. Там же он мог узнать Сарру.
И тотчас в его мозгу прозвучало предостережение Майзани: «Вы не можете довериться только одной интуиции. На нее нельзя полагаться, когда речь идет о перевоплощении».
Но здесь было нечто большее, чем интуиция… Круглый остров не оказался плодом его воображения. Он существовал реально. «Она существовала». Брызнул свет, частично освещая темные зоны. Частично. Как были связаны Крит и Тира? При чем здесь Крит? При чем здесь «Принц с лилиями»?
— Вы читали труд Платона «Тимей»? Или «Критий»? — И, не дожидаясь ответа, он объяснил: — Трагедия Тиры упоминается там косвенно. Платон считает ее ответственной за исчезновение континента, о предполагаемом существовании которого изведено немало чернил. Я хочу говорить об Атлантиде. Философ написал, что было землетрясение и ужасное наводнение, и за один злосчастный день и одну роковую ночь поглотилась вдруг земля и Атлантида ушла в бездну морскую, исчезла сама собой. На деле Платон смешивал разные вещи. Его текст только доказывает, что устное предание широко разнесло известие о трагедии, потрясшей Тиру. Возьмите потоп из Ветхого Завета, и все историки скажут вам, что он навеян вавилонскими и особенно шумерскими мифами. У шумеров Ноя звали Зиусудрой, в вавилонской версии он носит непроизносимое имя Ут-Напишти. Так распространяются легенды. Само собой разумеется, что Атлантида существовала лишь в умах мечтателей. Не исключено, что Платон путает этот мифический континент с островом Крит, где в те времена уже была развитая цивилизация. — Стергиу допил кофе и поинтересовался: — Есть у вас еще вопросы?
— Только один. Если, как вы сказали, Тира была обитаема в третьем тысячелетии, то могли остаться следы этой цивилизации? Монументы? Дома? Храмы? Что-нибудь еще?
— Несомненно. Но ни один археолог не заинтересован этим. Тира ждет своего Шлимана. — Легкая улыбка тронула его губы. — Вас, может быть?
— Или вас, месье Стергиу.
Археолог вздрогнул. Выражение горечи появилось на его лице.
— Раскопки слишком дороги. Я знаю, о чем говорю. Почему, как вы думаете, я стал чиновником? Посмотрите на Шлимана и Эванса, оба они состоятельные люди. Не со скудной зарплатой министерского сотрудника пускаться в такую авантюру. — С трудом он поднялся. — Позвольте мне удалиться. Меня ждет работа.
Рикардо проводил его до выхода из отеля. У дверей Стергиу остановился и сказал:
— Дерзайте, месье. Я что-то недопонимаю в вашем деле, точнее, совсем не понимаю. Тем не менее какова бы ни была ваша цель, я искренне желаю вам достичь ее, так как вижу, что помыслы ваши чисты.
— Вы правильно видите, — только и вымолвил Вакаресса.
Археолог пристально посмотрел на Рикардо:
— Когда будете на Тире, обязательно попробуйте местное вино — букет его бесподобен. И еще: повидайтесь с Александром Влазаки. Это друг. Он может вам быть полезен, тем более что говорит по-французски. Живет он на острове уже четыре или пять лет. Когда увидите его, попросите сводить вас на юг острова… — Голос его почти оборвался: — … в Акротири. — Он ободряюще взглянул на Рикардо. — Ведь вы поедете на Тиру, не правда ли?
Толстые тучи, подталкиваемые ветром, катились над Эгейским морем. А ведь какой-то час назад небо было прозрачно-голубым. Всегда поражали резкие скачки погоды в конце мая. Даже бывалые моряки, видавшие и не такое, подобного не помнят. Несчастные кайки взлетали на волнах, как пробки, под скрипение снастей. Хотелось бы знать, хватит ли времени у старенького кайка преодолеть несколько сотен морских миль, еще остававшихся до Тиры. Осунувшийся, пожелтевший, Рикардо нашел себе убежище на корме, вжавшись спиной в бухту намокшего троса. Рядом, не обращая внимания на бортовую качку, пристроился молодой чело-век, игравший на невиданном инструменте, напоминающем мандолину. Он пощипывал струны кусочком вишневой коры, извлекая металлические звуки, такие же резкие, как и скачки ветра и волн.
— Ты не здешний, — уверенно выговорил музыкант на ломаном английском.
Рикардо пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить:
— А что, заметно?
— Будь ты здешний, ты бы не мучился. Во всем мире люди рожают в больницах. В Греции детей рожают в море. Не дрейфь. Все дело в привычке. Чем больше плаваешь, тем меньше страдаешь от морской болезни. Ты куда направляешься?
— В Тиру.
— А я сойду в Паросе. И он возобновил игру.
— Что это за инструмент?
— Бузуки. Он всегда со мной. Он — часть меня. Когда я умру, он будет со мной и в могиле. Так будет лучше.
— Лучше?
— Я натворил в своей жизни много глупостей и не рассчитываю попасть в рай. Но если я им там сыграю на бузуки, тогда… Кто знает?
Несмотря на оцепенение, Рикардо невольно улыбнулся. Ему бы такой бузуки, чтобы задобрить судьбу.
— Что тебе делать на Тире? Остров почти пуст. Там нет даже электричества.
— Я кое-кого ищу.
— Женщину наверняка… Ни один мужчина не будет так мучиться, если тут не замешана женщина.
— Верно, женщину…
— В мире столько женщин. Зачем привязываться к одной? Знаешь, что говорил мой дед? Он говорил: «Малыш, берегись. Никогда не говори женщине, что она единственная на всю жизнь. Вдумайся, жить можно и сто лет». Мудрый человек был мой дед.
Рикардо одобрительно кивнул.
Если буря не утихомирится, ему никогда не удастся проверить справедливость этих слов. Он погибнет здесь, на палубе кайка.
Но боги, у которых иногда появляется сострадание, сжалились над ним. В часе от Тиры ветер стих, море снова стало почти спокойным, солнце разорвало тучи.
Придя в себя, Рикардо первым делом закурил сигарету. Предложил он и музыканту.
— Видишь, я был прав, когда говорил, что в музыке есть тайная сила. Она усмиряет даже бурю, — сказал тот. — А ты знаешь, в наших мифах написано, что человек по имени Орфей очаровывал игрой на лире диких животных и заставлял двигаться деревья и камни. К сожалению, он был легкомысленным.
— Это почему?
— В легенде говорится, что Орфей был безумно влюблен в одну женщину, Эвридику. Однажды в лесу ее ужалила змея, и она умерла. Безумец Орфей отказался поверить в смерть возлюбленной. Он спустился в ад, чтобы найти ее, и, играя на своей лире, убедил богиню Персефону отпустить Эвридику. Персефона поставила условие: ни в коем случае он не должен оборачиваться, чтобы взглянуть на любимую, когда та пойдет за ним. Увы, приближаясь к миру живых, Орфей оглянулся, и в тот же миг Эвридика исчезла навсегда. Музыкант взял резкий, диссонирующий аккорд, подчеркнув тем самым свои слова.
— У всех наших легенд есть мораль.
«Не могу утверждать, но мне кажется, что, заплакав, несмотря на запрещение женщины и белочки, вы нарушили слово. Да, вы нарушили слово, потеряв тем самым всякую надежду найти вашу возлюбленную».
Примерно это сказал Толедано в тот день, когда Рикардо пытался разъяснить ему свой индейский сон? Странная вещь: две легенды, родившиеся в разных концах света, пересеклись…
— А по-твоему, в чем мораль легенды об Орфее?
— Во-первых, никогда нельзя отступать от правил, установленных Богом. Жизнь и смерть связаны. Тут что-то вроде богохульства. Рано или поздно Бог наказывает ослушников. Во-вторых, никогда нельзя позволять страсти ослеплять себя. Я знаю, о чем говорю. Страсть подобна буре: когда дует ураган, перед ним не устоит даже огонь. А легонький ветерок долго-долго поддерживает пламя.
Рикардо выдохнул голубой клубок дыма.
— А если бы Орфей не оглянулся? Какова была бы мораль?
— Глупый вопрос. Такое невозможно!
— Как это «невозможно»?
— Орфей не мог не оглянуться. Ты можешь вообразить себе, что в человеческих силах прийти туда, где находятся мертвые — твой отец, мать, существо, доро-гoe тебе, как Эвридика была дорога Орфею, — и устоять? Не сметь взглянуть на них? Это невозможно! Об этом даже смешно говорить. Рикардо улыбнулся:
— А ты, я думаю, влюблен, дружище. В глазах музыканта зажегся огонек.
— А ты, ты умеешь читать в сердцах. — Он поднял руку навстречу руке Рикардо, который не сразу понял смысл этого жеста. — Теперь мы друзья! Таков обычай.
Две ладони столкнулись с глухим звуком.
21

Тира выпрыгнула из моря, как огромная раненая птица. Под небом, очищенным от облаков, на неровном прибрежном утесе с красно-черными прожилками, подремывали домики, побеленные известью, с окрашенными в голубой цвет крышами. На самой высокой горе стояли развалины монастыря со строгими стенами — без сомнения, остатки крепости. По мере приближения кайка к причалу море приобретало необычные цвета — от сероватого, почти мрачного местами, до бирюзового — тоже местами. Стало быть, именно здесь, под водным надгробным камнем, другой Вакаресса, тот, из далекого прошлого, должен был жить когда-то. Не в этом ли величественном месте его душа покинула тело? Не здесь ли они с Саррой, слившись друг с другом в последнем объятии, были застигнуты взрывом? Сарра. У него сосало под ложечкой каждый раз, когда он мысленно произносил ее имя. Была какая-то невыразимая боль, боль от нехватки чего-то, от одиночества, боль непереносимая, но принимаемая с благодарностью.
Рикардо нагнулся над поручнями, чтобы получше рассмотреть эту морскую могилу, он словно искал в ней некий знак, нечто, способное напомнить о прошлом. На его лице появилось странное выражение: он смотрел на место своего погребения.
У Вакарессы закружилась голова — когда он сошел на пристань, пришлось даже ухватиться за перила, чтобы не упасть. Его душило сильное волнение.
Было уже пять часов. Вечерело. В первую очередь надо было до темноты разыскать дом Влазаки. По красноватому склону утеса вилась тропинка. Она казалась бесконечной, уходящей в небо. Хорошо, что Рикардо был легко одет (рубашка без рукавов, брюки из тонкой ткани, сандалии) и оставил у консьержа чемодан. В его маленьком чемоданчике было только самое необходимое.
Подъем оказался труднее, чем он думал. Тысяча и один зигзаг, угрожающе нависшие глыбы, и все это под неуступчивым солнцем. Через три четверти часа, после скольжений и падений на осыпающихся камнях, исцарапав в зарослях чертополоха руки, сбив локти и лодыжки, он, побледневший, на последнем издыхании, достиг вершины.
Отсюда просматривался рейд. Над Кальдерой застыл султан дыма, словно напоминая о давнем неистовстве, заставившем дрожать небо. Несмотря на жару, Рикардо прошиб холодный пот, зазнобило, горло сжалось, словно в предчувствии нежданной беды.
Только войдя в деревню, он обнаружил, что Тира представляла собой затейливое переплетение улочек, дворов, лестниц и террас. Какой-то сутуловатый старик шел ему навстречу. У него было необычное лицо с черными усами, ухоженными, с завитыми кончиками. Рикардо остановил его:
— Влазаки. Александр Влазаки?
Мужчина, похоже, ничего не понял. Рикардо повторил, добавив слово «спити», что на греческом означает «дом». Незнакомец произнес что-то — Рикардо ни слова не разобрал, но по жестам мужчины догадался, что надо свернуть налево, на следующую улицу. Он поблагодарил и зашагал в указанном направлении. Ему и оглядываться не нужно было, и так чувствовалось, что человек с подозрением смотрел ему вслед. Через несколько минут Вакаресса вышел на маленькую тенистую площадь, заставленную столиками и плетеными стульями. Но Влазаки не мог жить при таверне. Либо он заблудился, либо усач направил его не туда, куда следовало. За столиками сидели мужчины, переговариваясь и перебирая четки. Двое играли в триктрак, с азартом подбрасывая кости и энергично передвигая шашки.
Появление Рикардо вызвало некоторое замешательство. Разговоры смолкли, все глаза устремились на него.
Чувствуя себя неловко, он справился:
— Александр Влазаки? Спити?
Все молчали, но тут кто-то крикнул:
— Элени!
Тотчас на пороге таверны появилась пухленькая женщина во всем черном. Последовал обмен любезностями, после чего она исчезла так же быстро, как и появилась.
Не зная, что делать, Рикардо застыл в ожидании, стараясь не опускать глаз под впившимися в него взглядами.
Несколько минут спустя женщина в черном сделала ему знак войти. Внутри сидел, развалившись в кресле и положив ноги на стол, мужчина с черными небритыми щеками — без сомнения, хозяин таверны. Он ободряюще махнул Рикардо рукой.
— Проходите… Не бойтесь, я не кусаюсь, — произнес он на смеси английского и греческого. — Вы ищете дом Влазаки? Точно?
Рикардо подтвердил.
Трактирщик встал, взял его за руку и без лишних слов повел за собой. Они пересекли площадь, свернули направо и остановились у входа в переулочек, оканчивающийся тупиком. В нескольких шагах виднелась дверь, выкрашенная в голубой цвет, с небольшой четырехугольной решеткой со сжатыми квадратиками, на которой висело металлическое кольцо. Трактирщик решительно стукнул им три раза, крикнув:
— Алексис! К тебе гость!
Прошло немного времени, дверь приоткрылась. Показалось встревоженное лицо.
— Ты кому-то нужен, — заявил трактирщик. Он улыбнулся Рикардо и повернул к таверне.
— Добрый день. Вы месье Влазаки?
Мужчина вздрогнул. Его тревога переросла в удивление. Чтобы с тобой заговорили по-французски, да еще на Тире — это что-то необычное!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23