А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я ничего не могла с собой поделать, не хотела ничего больше слышать, но при этом не могла не узнать всего до конца.
– Но если её задушили, откуда тогда вся эта кровища? Еле живым голосом спросила я.
Я заметила, что коротышка тут же захлопнул пасть и уже не открывал её, будто боясь проговориться, и даже по лицу стало видно, как его самого замутило от воспоминаний о том, что они нашли.
По его глазам я поняла все. Пожалуй, из меня вышел бы детектив, потому что все остальное я сообразила, заметив только, как у него забегали глаза.
Он не замечал, что я за ним слежу, иначе не выдал бы себя этим бегающим взглядом. Сначала его глаза остановились на маленьком переносном патефоне, который стоял на тумбочке. Этот патефон с бамбуковыми иглами можно было слушать даже поздно ночью, совсем тихонько, чтобы не мешать соседям. Крышка была поднята, и я заметила, что игра полурасщеплена, словно работала всю ночь без остановки.
Потом его взгляд остановился на куске бумаги. На нем валялось около десятка новеньких блестящих десятицентовиков, и я подумала, что они там лежат как вещественные доказательства. На некоторых монетках были маленькие бурые пятнышки. Потом, наконец, глаза его скользнули на ковер, который местами выглядел каким-то притоптанным, как будто по нему таскали что-то тяжелое и беспомощное.
Я схватилась за голову и снова чуть не упала в обморок.
Казалось, меня вырвет, но все обошлось, и ещё не договорив, я поняла, что это правда.
– Вы что-вы думаете, что этот идиот танцевал с ней, когда она уже умерла? И что за каждый танец платил десятицентовиком, каждый раз, когда заводил патефон, – и каждый раз тыкал её ножом?
Никакого ножа там уже не было; его или унес с собой убийца, или отправили снимать отпечатки пальцев, но я уже знала, что все так и было. Стоило мне подумать о том, что здесь творилось, стоило представить этот танец с телом Джулии. Я знала только, что хочу убежать отсюда, убежать на улицу, что не смогу здесь оставаться, иначе просто спячу. Но перед тем, как сбежать с Ником, который поддерживал меня под локоть, я не выдержала и посмотрела на этикетку пластинки: "Бедняга мотылек".
И прежде чем выскочить за дверь, я сказала:
– Эту пластинку поставила не она. Она её не любила, называла "сладкими соплями". Помню, я как-то была у неё и завела эту вещь, так она выключила патефон и сказала, что с неё хватит, и хотела её разбить, но я остановила. Она была сыта мужчинами и всеми этими телячьими нежностям по горло, а такую приторную муть вообще не выносила. Ручаюсь, она её не покупала; все эти пластинки шли вместе с патефоном – мы его купили с рук.
– Значит, это его любимый шлягер? Только вряд ли нам это поможет. Если она терпеть не могла эту пластинку, значит, держала где-то внизу, а не на виду. Значит, он долго копался, чтобы найти музыку по своему вкусу.
– И при этом держал её в объятиях! Мертвую!
Эта мысль была самой невыносимой, хуже всего остального ужаса. Мы медленно шли по лестнице, и вдруг мне показалось, что я лечу прямо в подвал. Рука Ника крепко обхватила меня, и я тут же сомлела "на бис". Впервые в жизни меня не смутило, что я рухнула в объятия постороннего мужчины.
Когда я снова начала что-то соображать, он все ещё поддерживал меня, правда уже у стойки маленького ночного кафе, и протягивал к моим губам чашку с кофе.
– Как дела, Джинджер – спросил он.
– Отлично, – ответила я и залила этим кофе свою последнюю юбку. – А у вас, Ник?
На этом обмене любезностями для меня и закончилась ночь убийства Джулии Беннет.
На следующий вечер я чувствовала себя в заведении чертовски одиноко. Пришла я поздно, усталая и непричесанная, но Марино впервые оставил меня в покое. Возможно, у него тоже было сердце.
– Джинджер, – сказал он мне, когда я проходила мимо, никому ни слова о том, что случилось вчера. Если вас спросят, вы о полицейских ничего не знаете. Не погубите мне бизнес.
Дирижер Дюк поймал меня по дороге в раздевалку.
– Эй, я тут слышал, тебя вчера ночью забрали – начал подшучивать он.
– Никто меня никуда не забирал, милочка! – отрезала я.
Мне осточертели его шуточки и маникюр, и волосы до плеч, потому я так и сказала.
В раздевалке мне ещё больше не хватало бедняжки Джулии, потому что когда вокруг толпа людей, оркестр и музыка, все бурлит и жизнь бьет ключем. Но когда я пудрила нос перед зеркалом, то все время ловила себя на мысли, что она рядом. На вешалке для платьев все ещё было написано чернилами её имя.
Старуха Хендерсон источала сочувствие и давала столько советов, что невозможно было сосредоточиться. Вместо обычного одного бульварного листка она сегодня купила целых два и выучила их наизусть, слово в слово. Наклоняясь ко всем девицам по очереди, она жужжала им в уши:
– А когда её нашли, на каждом глазу у неё лежало по десятицентовику, третий – на губах, и в каждую руку он сунул по одному и сжал ей кулаки, представляете? Слышали вы что-нибудь подобное! Господи, он, видно, охотится на женщин, как черт из пекла!
Я распахнула дверь настежь, поддала ей ногой пониже спины и вышвырнула вон. Последние двадцать лет она вряд ли передвигалась с подобной скоростью. Остальные девушки только переглянулись, как будто говоря:
– Во дает!
– Живей, живей, в зал, в зал! За что я вам плачу? – заорал Марино за дверью.
Из гадюшника донеслось треньканье оркестра, мы выстроились гуськом, как арестантки, и ещё один кошмарный вечер начался.
Я вернулась в раздевалку в десятом перерыве, как раз после "У тебя нет замка, милый", чтобы на минутку скинуть туфли и сделать пару глотков. Дух Джулии был ещё здесь, все ещё звучали в ушах её слова, сказанные позапрошлой ночью:
– Прикрой меня, Джин! Я должна на минутку сбежать от этой бетономешалки! Мне от него уже дурно. Он шагает так, словно разбегается для прыжка в длину. Я уже чуть не заорала: "– Давай, парень, когда же ты прыгнешь?"
– Что у тебя с рукой? Танцевала на крыше?
– Это он меня так ведет. Вывернет ладонь и хвать её своими клещами.! Вот, смотри! Чуть не сломал запястье. Смотри, что он наделал своим перстнем!
И показала мне синяк величиной с вишню.
И теперь, сидя в этой мрачной берлоге, я подумала:
"– Это был тот самый тип! Тот, что с ней танцевал. Как же я его не разглядела! Как же Джулия его мне не показала! Если ему нравилось причинять ей боль, когда она ещё была жива, какой же он ловил кайф, когда резал её уже убитую!"
Сигарета вдруг запахла паленым сеном, я швырнула её в угол и вылетела из раздевалки, чтобы вернуться к людям.
Кто-то сунул мне в руку билет, и я оторвала купон, не поднимая глаз. Только в другом конце зала у моего уха раздался знакомый голос:
– Как дела, Джинджер?
Я подняла глаза и обомлела, когда увидела, кто мой партнер.
– Что вы тут делаете?
– Я здесь по службе, – ответил Ник.
На меня дохнуло смертью, и я содрогнулась.
– Вы думаете, он явится снова? После того, что сотворил?
– Это "убийца с танцев", – сказал Ник. – Он уже убил Салли Арнольд и Фридерикс, обе из вашего заведения, а в промежутке прикончил ещё одну девицу в Чикаго. Отпечатки пальцев на патефоне и пластинках у Джулии Беннет совпадают с отпечатками по тем двум делам, а в третьем случае никаких отпечатков не нашли, но у девицы в кулаке был десятицентовик. Рано или поздно этот маньяк убьет снова. В каждом танцзале по всему городу с сегодняшнего вечера будет наш человек. И мы не уйдем, пока он не появится.
– Откуда вы знаете, как он выглядит? – спросила я.
Мы сделали несколько па, прежде чем он недовольно буркнул:
– Как раз этого мы не знаем, в том все и дело. Как отличишь его в толпе? Но я знаю, что нам не будет покоя, пока мы его не схватим.
Я сказала:
– Он был здесь, танцевал с ней в ту ночь, когда это случилось – голову даю на отсечение!
Я даже слегка прижалась к нему – Господи, я, которая всех и каждого держала на дистанции! И тут же выложила ему, как этот тип сделал ей синяк, как выкручивал ей руку, и как странно танцевал.
– Ну, это уже что-то, – обрадовался он, оставил меня стоять, как дуру, и пошел звонить. Правда, на следующий танец он за мной вернулся и сказал:
– Точно, с ней танцевал именно он. На её руке нашли свежий синяк, выдавленный перстнем, чуть в стороне от первого – того уже почти не видно. Но второй синяк появился уже после смерти, потому и сохранился – на коже мертвеца остается даже след булавочного укола. Шеф мне сказал, что этот слабый отпечаток залили воском и сфотографировали через лупу. И теперь мы знаем, какой у него перстень: с печаткой в виде щита с двум маленькими камушками, один в правом верхнем углу, другой в левом нижнем.
– На нем была монограмма – выдохнула я.
– Нет, не было, но мы знаем кое-то получше. Этот перстень он не может снять, разве что распилит его у ювелира. А это он сделать побоится. То, что перстень так глубоко врезался в руку Джулии, доказывает – убийца не может его снять, он врос в палец. Иначе перстень мог бы шевелиться, и при нажиме этот чертов щит хоть немного, но провернулся бы.
Он наступил мне на ногу и продолжал:
– Итак, мы знаем, как он танцует, знаем, что любит "Беднягу мотылька" и знаем, какой у него перстень. И ещё знаем, что рано или поздно он вернется.
Все это было хорошо, но мне пришлось прилагать все силы, чтобы не остаться инвалидом. Господи, как он топтался по моим мозолям! Я попыталась намекнуть, так, между прочим:
– Но вы же не можете его ловить, если все время танцуете?
– Это только кажется, что я не охочусь за ним. Если бы я стоял у стенки, он бы просек меня за милю и тут же смотал удочки. То, что я вам сказал, строго между нами. Ваш шеф, разумеется, в курсе, он и сам заинтересован нам помочь. Этот убийца может пустить ко дну его бизнес.
– Я буду молчать как рыба, гарантирую. Остальные девицы меня просто не интересуют. Джулия была единственной, с кем я тут подружилась.
Когда вечер кончился, и я выбежала на улицу, Ник ещё крутился там с какими-то ребятами. Он кинулся ко мне, обнял и вообще вел себя так, словно только меня и ждал.
– Эй, что это вы затеваете? – удивилась я.
– Это только для того, чтобы не вызывать подозрений.
– Ну да, и только то? – спросила я скорее сама себя и подмигнула, но постаралась, чтобы он не заметил.
Все следующие ночи были одна к одной, и их было немало.
Неделя, две, потом три. Не успела я оглянуться, как со смерти Джулии прошел уже месяц. И никаких следов. Кто убийца? Где он сейчас? Как выглядит? В ту ночь заведение было слишком переполнено, и на него не обратила внимания ни одна живая душа. А отпечатки пальцев сами по себе ничего не давали.
Про Джулию уже давно не вспоминали в газетах, её имя исчезло из повседневной болтовни в раздевалке и вообще о ней все забыли, будто её и не было. Вспоминали её только я, потому что она была моей подругой, Ник Баллистер, потому что вел это дело, а временами, возможно, и старуха Хендерсон, которая помешана на всяких жутких убийствах. Но кроме нас троих ни одна собака её уже не помнила.
Мне казалось, что начальники Ника из криминалки взялись за дело не с того конца. Разумеется, я ему ничего подобного не говорила. Ну ясно! Девица из ночного клуба лучше знает, как вести расследование, чем комиссар полиции! Так какого черта ты не пойдешь туда и не научишь их уму-разуму?
Я-то думала, что все наши паршивые гадюшники незачем было наводнять топтунами с самого начала, в первые дни после убийства. Тут они просто перегнули палку. Был убийца маньяком или нет, но и дураку ясно, что так скоро после убийства он никуда носа не сунет. Полиция спокойно могла отдыхать, и пару первых недель не нужно было никого никуда посылать. Все равно он сидел в своем логове и никуда не показывался. По-моему, всю эту возню стоило затевать не раньше, чем через месяц. Но они все сделали как раз наоборот: Ник целый месяц каждую ночь торчал у нас, потом стал заглядывать от случая к случаю, – через день или ещё реже, и никогда уже не оставался до конца программы.
Наконец до меня дошло, что они совсем забросили это дело и он ходит сюда просто так – ну, под настроение, что ли. Однажды я ни с того, ни с сего вдруг выдала:
– Эй, так ты сюда таскаешься по службе или как?
Он покраснел, как рак-заика:
– Ну, нас, собственно, уже отозвали. Я сюда захожу, потому что, потому что уже привык, что ли.
– В самом деле? – спросила я. Вообще-то мне это было безразлично – танцевать он все равно не научился и только топтался взад – вперед по площадке, что совсем не удовольствие. Он мне всегда напоминал солдата, который привык маршировать только строем.
– Ник, – набралась я храбрости однажды вечером, когда он всю меня истоптал своими ножищами, и когда я увидела, что он намерен продолжать в том же духе, – ради Бога, делайте свое дело хоть со всем нашим гадюшником, только не танцуйте со мной, я больше не могу.
Он потупился, как иезуит, уличенный в смертном грехе.
– Я в самом деле так безобразно танцую?
Я попыталась подсластить пилюлю, потому что когда он не танцевал, мне ведь было с ним хорошо.
Потом, когда он несколько дней не появлялся, я задумалась, не сказала ли чего лишнего, и не обиделся ли он. Но все же чувствовала, что мужик вроде него перенесет и не такое. Эти мысли мне очень не понравились, и я себя отчитала:
– Очухайся, девка, что с тобой? Ты что-то расклеилась. Сколько раз ты говорила себе, что не надо поддаваться этим гадам!
Я схватила первый попавшийся билет, оторвала купон и пошутила:
– Держите меня, сэр, я ваша партнерша!
В ту ночь я это пережила, но на следующий вечер у меня было ужасное ощущение, точно как тогда, – что-то должно случиться. И как только у меня появляется это жуткое чувство, что-нибудь да случается. Я уговаривала себя, мол, все оттого, что здесь нет Ника, но это была чушь. Я просто к нему привыкла, вот и все, а он перестал ходить сюда – ну и что?
Но это паршивое чувство никак не уходило. Что-то произойдет, не успеет закончиться этот вечер. Что-то чрезвычайное.
Старуха Хендерсон ковырялась в раздевалке и листала утреннюю газетенку.
– В последнее время об убийствах ни слуху, ни духу, пожаловалась она. – Чтоб их разорвало, я без них не могу, а их нет и нет!
– Угомонись, кровопийца! – отрезала я, сбросила туфли, насыпала в них талька и надела снова.
Примчался Марино и замолотил в дверь:
– В зал, лентяйки, в зал! За что я вам плачу?
Одна из девиц как всегда запищала:
– Я тоже хотела бы знать.
Дирижер Дюк начал выколачивать пыль из клавиш, а мы гуськом – я замыкающая – двинулись на площадку, и то дерьмо, которое нас там ждало, было хуже смерти.
На первого партнера я и глаз не подняла, только, как дура, пялилась на три пуговки на его жилете. К такому зрелищу я уже привыкла, потому что последний год все сходили с ума от этой моды.
Чаще всего пуговки бывали белыми, иногда синими и даже фиолетовыми. Рисунок на галстуке в этом году тоже изменился, но не так ильно.
"Жизнь унесла все багряные розы,
Мне же оставила одни только слезы".
– Отчего вы грустны, прелестная мисс?
– Если бы вы были на моем месте и смотрели на это моими глазами, вам бы тоже было не до веселья.
Это его убило. А тут ещё начал выпендриваться оркестр. Дюк вдруг запустил вальс, а это меня никак не устраивало. Это не совпадало с моим распорядком: в это время они всегда играли свинговое попурри. Не иначе какой-то идиот выдал спецзаказ. Под вальс гаснут все цветные фонари, вместо них загораются синие, весь зал тонет в сумерках и световые зайчики льются дождем.
С этими белыми пуговками на жилете я уже танцевала, и даже помнила вязаный галстук с незаделанными концами. У меня не было желания поднимать голову, чтобы увидеть его лицо. Чтобы прогнать дурные мысли, я мурлыкала про себя мелодию, а потом ни с того, ни с сего начали вспоминаться слова, и до меня дошло, что на эту мелодию ложится:
"Бедняга мотылек над цветочком порхал".
Рука моя онемела, поскольку этот придурок держал её как-то странно. Я попробовала освободиться, но он только сильнее сжал мою руку и вывернул её чуть ли не за спину.
"Часы пролетали – и горя не знал,
Так славно бедняге там было порхать".
Тысяча чертей, если мне что-то на свете мешает, так это тип с перстнем, который больно впивается в руку! А танцевать вальс он вообще не умеет. Три шага вправо, три влево, и снова, и снова. Тут он меня достал. "– Давай, парень, когда же ты прыгнешь?" – вдруг раздался в моих ушах голос Джулии. Значит, и ей достался такой же.
"Но время пришло ему умирать!"
Мороз пробежал у меня по коже, я ужасно занервничала и все время повторяла про себя:" – Не поднимай глаза, а то выдашь себя." Таращилась на этот вязаный галстук с незаделанными концами. Потом мы разошлись, он повернулся спиной ко мне, а я к нему, и мы молча двинулись в разные стороны. У нас не благодарят за танец, потому что за все заплачено.
Я досчитала до пяти и оглянулась через плечо, чтобы хоть узнать, как он выглядит. В ту же секунду оглянулся и он, и наши взгляды встретились.
1 2 3