А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В нашем магазине взяли моду одну на одну менять, а их, вон, цельный чулан,- Николай попробовал исправить положение галантным разговором.
- Сельсовет думает - пить меньше надо,- оборвала его гостья, и всем стало ясно, что ей палец в рот не клади.
- Ты, Николаша, странно рассуждаешь,- сказала Степанида, многозначительно взглянув на Клавдию.- Делать больше нечего в сельсовете, как только о пустых бутылках думать. Это у нас в голове банки да тряпки, наволочки да телевизоры, а образованные люди выполняют постановления, про которые в газетах пишут.
- А вы читали в "Труде"... Или в "Гудке"... Не помню уж,- подхватил Николай.- Там пишут, что один мужик, то есть старик, купил лотерейные билеты. Ему их дали на сдачу. Дали, и ладно. Он записал себе номера, сунул билеты в карман и забыл. А потом умер. Старуха его похоронила, стала разбирать его документы и нашла в них бумажку с номерами билетов. Дай, думает, проверю на всякий пожарный. Ну, проверила, а там крупный выигрыш автомобиль "Нива". Она туда-сюда - билетов нигде нет. Потом припомнила, что старик держал билеты в кармане выходного костюма, в котором его похоронили. Она в милицию. Так, мол, и так - раскопайте. Там посовещались, взяли, как положено, понятых и раскопали. А в гробу-то и нет никого...
Тут Николай сделал паузу, как тот тракторист, который рассказал ему эту историю, ожидая, что кто-нибудь спросит, куда же делся покойник. Но никто не спрашивал. А Генка сказал:
- Хрен с, ним, с покойником. Давай лучше поговорим, как нам всем дальше жить. Мы ведь сюда не анекдоты пришли слушать, а хотим заявить, что намерены расписаться со всеми вытекающими отсюда последствиями.
- Вот и слава богу,- громко обрадовалась Степанида.- Пора тебе, сынок, своим домом жить. Может, хоть ты у меня не оплошаешь. Невеста у тебя, сразу видать, хорошая, образованная, не то что некоторые, уважительная. И люди ее за то ценят...
- Вот именно,- перебила свекровь Клавдия.- Цена ей известная. Мужики знают.
Светка вся пошла пятнами. Ладно бы еще от будущей свекрови стерпеть. Известное дело: матери своих сыновей часто ревнуют к другим женщинам и на первых порах могут проявлять свои инстинкты. Но чтобы посторонняя баба шпыняла... Этому не бывать.
- Позвольте спросить, на что именно вы намекаете? - сказала она подчеркнуто вежливо, чтобы сразу стало ясно, что она не одного поля ягода с этой теткой.
- А то не знаешь...
- Нет, не знаю. Вижу только, что вы хотите меня оскорбить и расстроить наш брак. А я вам ничего плохого не сделала.
Клавдии жалко было эту глупую девчонку, которая вот-вот разревется. Она действительно ни в чем не провинилась, может быть, только слишком уж ретиво начинала. Но этот брак был сейчас очень некстати. Все упиралось в деньги. Для Клавдии это могло обернуться неприятностями, нарушить ее покой, а может быть, и семейное счастье. Слишком дорогая цена за благополучие какой-то вертихвостки. К тому же, этот брак может оказаться и несчастным, ведь Генка пьяница, ветрогон. Вот Клавдия и рубила сплеча:
- He прикидывайся. Вся деревня знает, что ты с восьмого класса аборты делаешь.
- Неправда,- взвизгнула Светка и вскочила с кушетки.
- Николай,- закричал Генка.- Уйми свою...
- Клавдия! - вытаращил глаза Николай.
- Да что ж это делается-то,- заголосила вдруг Степанида. Как на похоронах запричитала гнусавым голосом: - Что я вам сделала плохого окромя хорошего! Поила вас, кормила, рук не покладала, только чтобы были сытые, одетые да здоровые. Сама не жила как люди, добра не видела, чтобы только вам, дитяткам моим ненаглядным, сладко было. За что ж вы меня раньше времени в гроб вгоняете, допускаете, чтобы вас, как собак каких паршивых, друг на дружку науськивали. Хоть матери-то постыдитесь. Недолго мне осталось... Вот умру, тогда как хотите...
- Да что вы, в самом деле, маманя,- спохватился Николай.- Кто вас тут смеет обижать! Да что мы все, с цепи сорвались, что ли... Разве нельзя по-людски, по-хорошему... Геннадий женится. Очень хорошо. Сядем и потолкуем, как это дело устроить. Зачем шуметь...
- А тут и толковать нечего,- сказал Геннадий, прижимая к себе по-хозяйски всхлипывающую Светку.- Мы желаем отделиться, и мать с собой забираем. Довольно она на вас горбатилась. Пусть теперь отдохнет.
- Давно бы так,- сказала Клавдия как будто про себя, но чтобы все слышали,- Пусть у вас поживет. Хлебнет горя небось, так обратно запросится. А то, как ни угождаешь, все фыркает. Злостью вся изошла.
- Спасибо тебе, невестушка, на добром слове. И тебе, Коленька, спасибо, что мать родную в обиду не даешь. Теперь я знаю, что никомушеньки не нужна. Ну что ж, пойду к людям, авось не оставят, может, подаст кто кусок хлеба,-пропела Степанида, высморкалась в платок и на четвереньках полезла под кровать, где у нее лежал чемоданчик со старыми лоскутками.
Достав чемоданчик, она решительно, но довольно медленно направилась к дверям.
- Мама! - преградил ей дорогу Николай.- Вы здесь хозяйка. Геннадий, скажи ей...
- Пусть мама сама выбирает, с кем ей жить,- сказал Генка.- Я строиться буду. Кстати, отдай мне те деньги, которые я тебе дал на хранение.
- Бери,- пожал плечами Николай.
Он усадил на чемоданчик внезапно ослабевшую мать, выдвинул нижний ящик комода и запустил руку под белье.
Там у него хранились деньги. Оттуда он и хотел их достать, но не нащупал пачки. Тогда он принялся выбрасывать простыни и наволочки сначала из одного ящика, потом из другого, пока Клавдия его не остановила. Она сказала ему:
- Не ищи.
Он перестал швырять белье, уставился на нее недоуменно и спросил:
- Куда ж они noдевались, Генкины деньги?
- А почему вы все считаете, что это его деньги? Он что, их заработал? Жрет и пьет тут, а получку не приносит...
- Где они? - перебил ее Николай.
- Нету их больше,- выпалила Клавдия, как платок с головы сорвала.
Она и сама понимала, что поступила некрасиво, потратив если не чужие, то уж во всяком случае не свои деньги, но признаться в этом перед свекровью, да еще перед этой пигалицей, никак не могла. Она хозяйка, мать, и чтобы так прямо повиниться... Ни за что.
- Денег я никаких не отдам. Нету их больше.
- Значит, ты их потратила,- подумал вслух Николай.- Вот откуда, небось, телевизор. Ну ладно, будет у нас с тобой особый разговор...
- Слыхал, Геннадий,- обратился он к брату.- Плакали твои денежки. Но ты не бойся, я отдам. Дай только срок.
Итак, вроде бы все прояснилось, Клавдия не отрицала, что потратила деньги. Николаю оставалось только накопить сумму и отдать ее брату. Свой долг он не оспаривал. Нужно было только подождать. Войти, так сказать, в положение. Но это никак не устраивало Светку. Ей вдруг показалось, что все это специально подстроено, чтобы отделаться от нее, расстроив уже совсем было свершившийся брак с Генкой. Может быть, у них кто другой на примете?..
- Нет, не будет по-вашему,- снова вскочила она с места и пошла прямо на Клавдию.- Сейчас же, немедленно отдавай все, что нам причитается, и ноги нашей больше здесь не будет. Слышишь ты, корова, все до копейки...
Рядом с дородной и вальяжной Клавдией она казалась даже не девчонкой, а так, козленком каким-то несмышленым, который лезет бодаться к кому ни попадя, пока его не огреют между рогов.
- Ишь как тебя разбирает, высохнешь вся от злости. На чужом горбу в рай хочешь въехать. На, оближись...- выпалила Клавдия и неожиданно для самой себя плюнула Светке в лицо.
Та как-то странно икнула, как будто у нее в середине что-то переключилось, и кинулась на обидчицу с кулаками. Зажмурив глаза, она молотила своими кулачками по теплому, мягкому Клавдиному животу, как машина какая-нибудь, пока та не поймала ее за руку.
- Господи, да что ж это делается-то,- причитала Степанида, сидя верхом на своем чемодане и раскачиваясь из стороны в сторону.- Господи!
- Что же ты делаешь, стерва,- разозлилась, наконец, не на шутку Клавдия.- Да уймите же эту хулиганку, Николай...
Николай уже пытался протиснуться между Клавдией и Светкой, но они так сцепились, что это у него никак не получалось. Ему еще и Генка мешал, который старался высвободить Светкины руки, и тоже тщетно.
Так они и топтались на месте все четверо посреди комнаты, как будто танцевали какой-то танец или играли в игру, а старуха аккомпанировала им своим "гос-поди-и-и", сидя верхом на чемодане и раскачиваясь из стороны в сторону как заведенная. Со стороны все это могло показаться смешным, но в доме не было никого, кто мог бы взглянуть со стороны и, может быть, предотвратить то, что произошло в следующий момент.
А произошло вот что. Светка, совершенно одуревшая от ярости и собственного бессилия, вдруг укусила Клавдию за плечо. Та завопила, как будто ее ножом пырнули, не столько от боли, сколько от неожиданности, и выпустила, наконец, Светкины руки. А Николай пихнул Светку с такой силой, что она, падая, увлекла с собой и Генку. Он повалился на пол, как гнилое дерево, и при этом больно ударился затылком об угол печки. На мгновение боль затмила его рассудок, рука сама схватила какой-то жесткий тяжелый предмет и швырнула его что есть силы.
Удар полена пришелся Николаю чуть выше переносицы. Он даже не пытался заслониться. Стоял как вкопанный, когда березовое полено, брошенное Геннадием, угодило ему в лоб, а потом руки у него обвисли, как пустые рукава, колени подогнулись и он стал валиться назад, пока Клавдия не подхватила его под руки. И тут зазвенел будильник на столе. И все ужаснулись тому, что наделали, как будто этот шальной звонок пробудил их от кошмарного сна.
С тех пор прошло пять дней. Николая увезли сначала в районную больницу, а затем в область. Состояние у него было тяжелое - черепно-мозговая травма. Генка сам поехал в милицию и рассказал все, как было. Там его выслушали, составили протокол и хотели отпустить до полного выяснения дела, но он психанул, разбил стекло на столе у дежурного, и его задержали.
В Синюхино, да и во всем районе, много говорили об этом случае. Только Федор Христофорович ничего не знал. Он почти не показывался на улице, а если и появлялся в сельпо, чтобы купить папирос и хлеба, то ни с кем не заговаривал, потому что заговаривать с незнакомыми было как-то неловко, а все знакомые, то есть Пиккус и Чупровы, куда-то подевались. Он спал подолгу и тяжело, потом вставал весь разбитый, нехотя готовил Себе еду на керосинке: гречневую кашу с тушенкой или пшенку с изюмом, разбирал старую печь, тщательно очищая каждый кирпич от глины, потом сидел на крыльце и курил, и все начинал сначала. От работы он быстро уставал, а сидеть просто так и ничего не делать он не умел, вот и тянулся к куреву, от которого давно, еще с рождения сына, отвык.
Дни Федора Христофоровича походили один на другой, как те самые кирпичи из печки. И мысли у него в голове ворочались такие же: тяжелые и однообразные. "Почему я здесь как какой-нибудь зверь сижу в норе, как будто прячусь от кого-то?- спрашивал он себя, лежа по вечерам на своем надувном матрасе. И сам себе отвечал: - А собственно, чем такая жизнь хуже той, которую ты прожил? Работал не покладая рук, и не требовал наград, но на то была внутренняя потребность. И муравей работает, потому что не может сидеть без дела. Так ему на роду написано, и никто его за это не хвалит, портреты его в газетах не помещают. Важно ведь, что ты сделал, а не что делал. Вот если бы открытие, тогда конечно... Воевал. А что тут такого. И птица защищает свое гнездо. Вражескую амбразуру ты своим телом не прикрыл... Сына вырастил, на ноги поставил. Эка невидаль. И зверь своего детеныша кормит и учит, своим повадкам до тех пор, пока он не сможет самостоятельно добывать себе пищу... Кому нужна такая жизнь".
Дожди зарядили. В доме стало сыро, и дал о себе знать радикулит. Федор Христофорович обматывал поясницу шарфиком, садился возле зажженной керосинки и смотрел на синие язычки пламени. Он считал, что греется.
Однажды, когда он сидел так возле керосинки, в дверь к нему постучал Хренков и, не дожидаясь приглашения, вошел.
- Здоров живешь,- сказал он куда-то в потолок, будто с лампочкой здоровался, а не с хозяином.- Матица совсем просела, подпирать надо или вовсе менять, а то, не ровен час, накроет.
Федор Христофорович посмотрел на балку и пожал плечами.
- Накроет, накроет,- заверил его гость.- Не сомневайся. Ты лучше скажи мне, товарищ, кто тебя довел до такой жизни. Сидишь тут один в темноте и сырости и руки у керосинки греешь, как все равно в военное время. Телефоны кругом, пылесосы, космонавты летают, а ты сидишь тут, как снежный человек...
- А вам-то, собственно, какое до этого дело,- - не выдержал Федор Христофорович - незваный гость вел себя чересчур уж бесцеремонно.- Кто вы такой, в конце концов?
- Я Хренков. Про меня говорят - к каждой бочке затычка. Вот я и желаю знать, почему пожилой, заслуженный человек спит в пиджаке?
- А я не сплю в пиджаке.
- Спишь.
- Мое дело, в чем хочу, в том и сплю.
- Да ты не лезь в бутылку. Я к тебе со всей душой, как солдат к солдату. Мало нас, фронтовиков, осталось. Тут, в Синюхино - только пятеро, ты - шестой. Так что выкладывай начистоту, отчего ты такой смурной.
- Я ничего. А разве заметно?
- Еще бы: ходишь, словно отца родного похоронил, ни здрасьте никому, ни до свидания. Люди чего только не придумывают. Одни говорят - больной, другие - растратчик, от органов скрывается. Это тебе, брат, не город, где никому ни до кого нет дела. Концы отдашь в своей отдельной квартире, и будешь лежать, пока не провоняешь. Здесь в деревне, каждый человек как чирей на этом... Сзади, в общем... Так что выкладывай, все одно доймем. Небось дети?
- Что вы, сын у меня умница, кандидат технических наук. Он мне все рассказывает, что у них в институте делается. А какой ласковый... Бывало, когда мы еще вместе жили, я сплю, а он сядет рядом на краешек кровати и голову мне на грудь положит.
- А мой бродяга взял моду жену поколачивать. Как выпьет, так драться. Я, говорю, тебя, под суд отдам, а он мне - не твое дело. А невестка у меня золото - хозяйственная и уважительная.
- И у меня невестка хорошая, и дома у нее все блестит, а ребенок как картинка. Смышленый мальчик не по годам, уже "Евгения Онегина" прочитал. Нет, грех жаловаться, дети у меня хорошие. Только... В последнее время мы разговариваем вроде бы на разных языках.
- Вот оно что,- сказал Хренков и снова уставился на потолок, словно увидел там разгадку какой-то тайны.- И ты, значит, для удобства, перешел на их язык, вместо того чтобы научить их своему.
- Учить-то мне их вроде нечему. Жил как мог, да не больно, видно, мог. И никому теперь не нужен.
- Только покойник никому не нужен, а живой человек на что-нибудь да сгодится. Мы еще можем большую пользу приносить.
- Какая от меня теперь польза?
- От кота, вон, какая польза? А люди его при себе держат, чтоб, значит, дети возле него учились человечеству. А ты человек, тебе и карты в руки, и нечего прикидываться казанской сиротой. Этот дом тебе боком вылезет. Хочешь, я тебе времянку сдам, недорого... Комната и веранда... Для себя строил.
- Нет.
- Ну, как знаешь,- сказал Хренков, выходя в сени.
- Постойте! - крикнул вслед ему Федор Христофорович.- Пиккус сказал, что вы можете сложить печку.
- Вот он пусть и складывает,- отозвался Хренков и захлопнул за собой дверь.
После ухода сердитого гостя Федор Христофорович еще долго сидел у единственного в доме источника тепла. Но вот у него начали мерзнуть ноги, и он стал ходить взад-вперед, чтобы их согреть. За окном неистовствовали ветер и дождь. Их нарастающий шум проникал вместе с холодом и сыростью в самую душу. И казалось, что весь мир создан для одних только страданий. Но к ночи дождь мало-помалу стал стихать, и ветер унялся, и слышно стало, как с крыши на землю стекают последние струи воды. И тут Федор Христофорович почувствовал вдруг, как в нем зародилась какая-то сила и теплой волной прокатилась по всему телу. Он прислушался к себе и обрадовался: "Что это?.. Что это?.." Ему стало тесно в четырех, стенах. Он распахнул двери настежь, вышел на крыльцо и с удовольствием набрал полную грудь свежего влажного воздуха. Потом он умылся, тщательно почистил зубы, разделся, аккуратно сложил одежду на табурете возле своего ложа и лег в постель. Спал он здоровым крепким сном, как еще ни разу здесь не спал, и никакие петухи не могли его разбудить, а проснувшись, сварил себе настоящий кофе и сделал омлет из четырех яиц. После завтрака он достал чемоданы и стал собираться. В полдень пришел Пиккус.
- Уезжаете, значит,- констатировал он.
- Обстоятельства,- сказал Федор Христофорович весело.
- Насовсем,- как будто подтвердил вслух свою мысль Эйно Карлович.
- Да,- сказал Варваричев.
Пиккус многозначительно цокнул языком и принялся помогать приятелю собираться в дорогу. Вещей набралось два чемодана и рюкзак. Все продукты, а также керосинку, ведро и рукомойник Федор Христофорович отдал Пиккусу. Тот не хотел брать ни в какую, но Варваричев сказал, что в таком случае добро пропадет, и Эйно Карлович снизошел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29