А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Scan by AAW; OCR&spellcheck by Zavalery
«Стрелкова И. И. Одна лошадиная сила: Повести / Рис. С. Воробьева.»: Детская литература; М.; 1984
Аннотация
В книгу входят повести «Похищение из провинциального музея», «Знакомое лицо», «Опять Киселев!» и «Одна лошадиная сила», действие которых происходит в наши дни в старинном русском городке и объединено одними и теми же главными героями: лейтенантом милиции и его добровольным помощником, школьным товарищем. Много драматических событий связано с подростками; писательница показывает, как важны знание их психологии, чуткость, тонкость в развязывании сложных узлов, как велика роль милиции в профилактической работе с молодежью.

Ирина Ивановна Стрелкова
Похищение из провинциального музея
I


В половине десятого Ольга Порфирьевна отправилась в обход музейных помещений. Сторожиха тетя Дена терпеливо дожидалась в вестибюле ее возвращения. Закончив обход, Ольга Порфирьевна отпускает сторожиху домой. В вестибюль выходила низкая дверца бывшей швейцарской, на ней белела табличка: «Заместитель директора музея В. А. Киселев». Молодой и самолюбивый заместитель не имел обыкновения по утрам сопровождать Ольгу Порфирьевну, хотя являлся на работу одновременно с ней. Кассирша и методист еще не пришли — музей открывается в десять часов.
В голубой гостиной с балконной дверью в угловом фонаре Ольга Порфирьевна задержалась подольше. Несколько дней назад в Путятин приехала вдова Пушкова, Вера Брониславовна. В гостиной проходили ее беседы о творчестве замечательного художника, не признанного при жизни, но теперь завоевывающего все более громкую славу.
По случаю приезда Веры Брониславовны из голубой гостиной вынесли все музейные витрины с монетами, медалями, статуэтками из бронзы и фарфора, старинной посудой и бисерным шитьем. На прежние места вернулись кресла и полукреслица из голубого гарнитура, привезенного бывшим владельцем особняка и Путятинской мануфактуры Кубриным в начале века из Франции. К гарнитуру принадлежал и майоликовый столик на тонких витых ножках. В нем туманно отражалась белая ваза, обманчиво простая, с изображением дымчатой лилии — дорогой датский фарфор. К вечеру — так заведено уже много лет — Киселев принесет из дома и поставит в вазу букет белой сирени. Голубая гостиная наполнится томительным запахом майского сада, необходимым Вере Брониславовне для творческого настроения, — она всегда приезжает в Путятин на две майские недели.
Убедившись, что в гостиной все в порядке, Ольга Порфирьевна направилась было к высокой белой двери, ведущей в зал Пушкова, но какая-то непонятная тревога остановила ее. Ольга Порфирьевна еще раз придирчиво оглядела знакомую до мелочей обстановку гостиной. Все на месте, ничто не сдвинуто. Только в фонаре возле балконной двери валяется на дивном кленовом паркете грязный комочек. Ольга Порфирьевна подошла ближе и разглядела, что это оконная замазка. Балконную дверь на зиму замазывали и заклеивали полосками бумаги. В этом году тепло наступило поздно. Только после майских праздников Ольга Порфирьевна распорядилась отворить балконную дверь, смыть пожелтевшие за зиму бумажные полоски и заодно навести чистоту на балконе, обнесенном чугунными перилами, представлявшими собою тоже музейную ценность, — один из шедевров каслинского литья. После уборки дверь заперли. В музеях не любят свежего воздуха.
Осмотрев балконную дверь, Ольга Порфирьевна убедилась, что бронзовые шпингалеты задвинуты плотно, до отказа. Но их, несомненно, уже давно не чистили, кое-где появилась неряшливая прозелень. Такие мелочи ужасно расстраивали придирчивую Ольгу Порфирьевну. В досаде она машинально подняла с пола кусочек замазки и тщательно затерла войлочной подошвой пятнышко на сияющем паркете. И тут вдруг с улицы донесся дикий скрежет. Как ножом по стеклу, но во много крат сильнее и противнее. Испуганная старуха спешно повернула бронзовую ручку, открывавшую одновременно верхний и нижний шпингалеты, распахнула дверь и вышла на балкон.
На перекрестке, затененном густой зеленью, нос к носу стояли две машины — городская «неотложка» и синий «Москвич». Знакомый Ольге Порфирьевне шофер «неотложки» на высоких нотах объяснял правила разъезда на перекрестке владельцу «Москвича», явно нездешнему, в рыжей замшевой кепочке с захватанным козырьком.
Ольга Порфирьевна в гневе наклонилась через перила:
— Нельзя ли потише?
— Да не лезьте вы, бабуля, не в свое дело! — огрызнулся шофер «неотложки». — Я не собираюсь из-за каждого дурака садиться в тюрьму! — И с новой силой напустился на владельца «Москвича»: — Ты где поворачивал? Ты как шел? — Шофер был настроен излить весь свой гнев до последней капли и только тогда, окончательно разрядившись, отправиться своей дорогой.
Владелец синего «Москвича» смиренно помалкивал, только разок воздел руки к небу и как бы призвал стоящую на балконе Ольгу Порфирьевну в заступницы.
Где-то она его раньше видела… Да, это он был в музее вчера и очень интересовался «Девушкой в турецкой шали» Пушкова. По музею он, разумеется, расхаживал не в кепочке. Что за дурь в почтенном возрасте напяливать на голову какую-то мерзость!
Ольга Порфирьевна вернулась в гостиную, тщательно затворила за собою дверь и задвинула шпингалеты. Не забыть сегодня же распорядиться, чтобы до вечера начистили всю бронзу в голубой гостиной. И уж заодно освежили паркет. Мельком глянув под ноги, она не обнаружила валявшегося только что на полу кусочка замазки. Куда он подевался?
— Ах, да! — Она коснулась пальцами лба. — Я его подняла, а потом, наверное, бросила с балкона.
На камине часы с бронзовым Мефистофелем показывали без четверти десять. Ольга Порфирьевна заторопилась, однако, берясь за ручку двери, ведущей в зал Пушкова, успела и тут обнаружить прозелень. Ольга Порфирьевна раздраженно повернула ручку и распахнула дверь. Ноги ее подкосились, дыхание перехватило. На противоположной стене зала зияла пустота. Лучшее творение Пушкова, «Девушка в турецкой шали», исчезло.
Не веря глазам, Ольга Порфирьевна подтащилась ближе на ватных, непослушных ногах и потрогала стену. Там, где висела картина, отпечатался небольшой прямоугольник. В нем торчал крюк, слегка обросший паутиной, надорванной там, где находился шнур. Портрет был снят очень бережно и аккуратно.
Ругая себя за преждевременную панику, старуха поспешила вниз. Слабость в коленях пропала, ноги в домашних тапочках легко несли Ольгу Порфирьевну по ступенькам беломраморной лестницы. Она трусцой пересекла вестибюль, толкнула дверь бывшей швейцарской.
Киселев, как школьник, застигнутый учителем, что-то поспешно сгреб со стола в выдвинутый ящик и, вставая, затолкал ящик животом.
— Картина у вас? — выпалила Ольга Порфирьевна, еле переводя дыхание.
— Какая именно? — он вытаращил глаза.
— «Девушка в турецкой шали». Ее там нет. Кто-то снял. Если не вы, то… — Она пошатнулась и чуть не упала.

Киселев успел ее подхватить, усадил в кресло, притулившееся в углу за шкафом.
— Володя, ее украли, — с трудом выговорила старуха. — Ради бога, звоните сейчас же в милицию!
— Нет уж! Сначала я вызову врача! — сказал Киселев.
В музее был только один телефон. Позвав к Ольге Порфирьевне тетю Дену, Киселев из вестибюля черным ходом выскочил во двор и помчался по наружной чугунной лестнице, по застекленной галерее в директорский кабинет. Такой отдельный ход в кабинет существовал в доме еще со времен бывшего владельца.
II
Почти одновременно с врачами в музей приехали трое из городского отдела внутренних дел. Пока они осматривали место происшествия, все окна и двери, все царапины на паркете, Ольге Порфирьевне стало лучше, и она, распорядившись повесить на дверях музея табличку «Санитарный день», направилась в голубую гостиную.
— Следователь Фомин, — представился ей молодой человек в штатском.
— Очень приятно, — сказала Ольга Порфирьевна, подумав про себя, что следователь слишком молод и, кажется, простоват.
— Вы всегда сами делаете утренний обход или чередуетесь с заместителем? — спросил следователь.
— Всегда. Мой заместитель недостаточно требователен к персоналу.
Фомин что-то пометил в раскрытом блокноте.
Ольга Порфирьевна спокойно и логично поведала все подробности сегодняшнего утреннего обхода вплоть до привлекшего ее внимание происшествия на перекрестке. Показала, как вошла в гостиную, затем направилась к двери, ведущей в зал Пушкова, и, не дойдя, повернула к балконной двери.
Фомин осмотрел надежные старинные шпингалеты.
— Так вы говорите, дверь на балкон была заперта?
— Она всегда заперта.
— Зачем же вам понадобилось ее открыть сегодня утром?
— Меня испугал ужасный скрежет. Я решила взглянуть, что случилось на улице.
Следователя насторожило, что старуха на этом месте начала сбиваться и путать. Она показала, где лежал на паркете комочек замазки, но не помнила, куда он потом исчез.
— Кажется, я его бросила вниз с балкона.
— Что значит «кажется»? Бросили или не бросили?
— Кажется, бросила. Но не берусь это утверждать со всей очевидностью.
Фомин присел, потрогал паркет там, где, по уверениям старухи, валялась замазка.
— Прекрасный паркет, не правда ли! — воскликнула Ольга Порфирьевна.
— Возможно.
Фомин поднялся и перешел к двери, ведущей в зал Пушкова. Ольга Порфирьевна просеменила за ним.
— Итак, вы вошли в этот зал и увидели, что картины нет?
Старуха остановилась на пороге.
— Если быть точной, то я заметила пропажу, даже не войдя в зал, а отсюда. — Она стояла, как бы боясь шагнуть дальше.
— Значит, вы сразу посмотрели туда, где находится или, вернее, находилась пропавшая картина. Почему?
— Потому что портрет девушки в турецкой шали — жемчужина нашего музея.
— Жемчужина? — недоверчиво переспросил Фомин.
Ольга Порфирьевна смерила его уничтожающим взглядом:
— Судя по вашему вопросу, вы прежде у нас никогда не бывали. Очень жаль. Люди приезжают к нам в Путятин издалека именно ради картин Пушкова. Такого собрания его работ нет нигде. Даже в Третьяковской галерее висит только одна картина Пушкова.
На Фомина упоминание Третьяковки произвело некоторое впечатление.
— Я давно собирался посмотреть выставку Пушкова, да все как-то некогда, — смущенно оправдывался он. — Вообще-то я бывал у вас в музее. Когда еще в школе учился.
— Так, значит, вы здешний. Тогда тем более жаль… — Она укоризненно покачала головой. — Закончили здесь школу? Недавно?
— Восемь лет назад.
— Ах, вот как… Восемь лет назад. И с тех пор в музей не заглядывали? А собрание картин Пушкова поступило к нам семь лет назад. Дар Вячеслава Павловича родному городу. Картины были развешаны им собственноручно. И, увы, через полгода его не стало. — Ольга Порфирьевна вытерла кружевным платочком набежавшие слезинки.
— Пройдемте! — Фомин взял ее под руку и повел к противоположной стене. — Вы помните, на каком шнуре висела картина?
— Разумеется. Белый капроновый шнур.
— Принято ли у вас в музее время от времени снимать картины? Например, для того, чтобы стереть пыль, исправить раму.
— Разумеется, мы иногда тревожим картины. И эту нам приходилось снимать чаще других.
— Почему?
Ольга Порфирьевна глянула на следователя, как ему показалось, с жалостью:
— Но я же вам говорила! «Девушка в турецкой шали» — лучшее творение Пушкова. Ее копируют, фотографируют. Кстати, недавно приезжали от издательства «Искусство», «Девушка в турецкой шали» будет на обложке книги о Пушкове. Потом еще эти халтурщики, которые оформляют новое кафе возле гостиницы, они тоже…
Фомин насторожился:
— Художники из Москвы? Три бородача?
— Они! Нам известно, что они собираются украсить новое кафе изображением девушки в турецкой шали, разумеется, поданным в каком-нибудь ужасном модерновом искажении.
— Художники вам сами сказали о своем замысле?
— Это не замысел, а умысел! — запальчиво возразила Ольга Порфирьевна. — Я узнала о нем от своего заместителя Киселева. Он тоже возмущен. Наглое мародерство! Вопиющее издевательство над русской и советской классикой! Вера Брониславовна с утра направилась в горсовет. Шедевр Пушкова не должен быть использован для оформления пищевой точки! Вера Бронисла…
Фомин увидел, что Ольга Порфирьевна вдруг страшно побледнела.
— Боже мой! Она ни в коем случае не должна знать! Она не переживет!
— Кто — она?
— Да господи, Вера Брониславовна, вдова Вячеслава Павловича! Она с утра отправилась с визитом к председателю горсовета, а потом придет сюда… Как я ей скажу о пропаже?!
— Постарайтесь скрыть. — Фомин записал в блокноте имя и отчество вдовы Пушкова, обвел жирной чертой. — Заприте зал, придумайте причину.
— Но в шесть у нее беседа о творчестве Пушкова!
— В шесть? — бодро переспросил Фомин. — До шести у нас еще есть время.
— Вы надеетесь так быстро найти картину? — Ольга Порфирьевна уставилась на следователя чуть ли не с ужасом.
«Что же ее напугало?» — подумал Фомин. И сказал деловито:
— Я надеюсь, что до шести часов вы успеете оповестить всех приглашенных об отмене беседы, а вдову художника… ну… увезете куда-нибудь под благовидным предлогом. А я тем временем буду действовать.
— Дай-то бог! — Ольга Порфирьевна прижала руки к груди. — Вы уж постарайтесь… Ах, как жаль, что вы не видели ни разу саму картину! Возьмите у Киселева цветную фотографию. Хотя, конечно, фотография не передает всей прелести портрета. На нем изображена Таисия Кубрина, дочь последнего владельца Путятинской мануфактуры. Она славилась своей красотой. Рассказывают, что как раз накануне революции в Петербурге Таисия Кубрина…
— О ней вы мне расскажете как-нибудь потом, — перебил Фомин. — А сейчас не припомните ли вы что-нибудь более относящееся к делу?
— Я от вас ничего не скрыла, — заявила с достоинством старуха. — Мое сегодняшнее утро вам известно. Каждый шаг, каждая минута. Что я могу знать еще?
— Не казались ли вам подозрительными какие-нибудь посетители вчера, позавчера?
— Боже мой! — вскричала Ольга Порфирьевна. — Вот память-то! Именно подозрительный посетитель! Накануне он провел полдня в музее и особенно интересовался портретом. А сегодня утром я его увидела с балкона, и что-то меня насторожило.
— Насколько я помню из ваших объяснений, под балконом пререкались водитель «неотложки» и владелец синего «Москвича». Который же из двух был накануне в музее?
— Этот, с «Москвича», в мерзкой рыжей кепочке.
— С балкона можно было разглядеть номер машины?
— Я не знаю. Я не подумала о номере.
— Жаль, жаль…
Ольга Порфирьевна растерянно терла пальцами лоб.
— Мне трудно вам объяснить, откуда у меня взялось внезапное подозрение. Впрочем, мне так же трудно объяснить то тревожное предчувствие, которое вдруг охватило меня, когда я вошла сегодня утром в голубую гостиную… И более того… — Она убрала руку, заслонявшую лицо, и пристально поглядела в глаза следователю. — Если признаться честно, я еще со вчерашнего дня ждала беды. С той самой минуты, как проводила Веру Брониславовну до гостиницы. Мне показалось внезапно, что…
— Мы еще поговорим с вами об этом, — перебил ее Фомин. — А теперь мне нужно побеседовать с вашими сотрудниками, причем с каждым в отдельности. Могу ли я обосноваться на часок хотя бы в соседней комнате?
— В голубой гостиной? Вам здесь будет неудобно. — Она помедлила. — Если хотите, можете занять мой кабинет.
— Ваш кабинет нужен вам самой. — Фомин изобразил особую почтительность. — Спокойно занимайтесь делами музея и не забудьте отменить сегодняшнюю беседу вдовы. Я устроюсь в комнате вашего заместителя.
III
В бывшей швейцарской Фомин по-хозяйски уселся за письменный стол. Заместитель директора подал ему цветную репродукцию «Девушки в турецкой шали».
— Ну и что? — Киселев выкатил кресло из темного угла и расположился напротив Фомина.
Фомин насмешливо фыркнул:
— Я ничуть не удивлюсь, если через полчасика вдруг выяснится, что картину вовсе не украли. Кто-то из вашего персонала снял ее без разрешения начальства, чтобы вбить в раму выпавший гвоздик или сменить протершийся шнур.
— Что ж… Подождем полчасика. — Киселев принял ленивую позу. — И поговорим… хотя бы о Сенеке. Он утверждал, что люди, которым мы уделили время, не считают себя должниками, хотя время вернуть невозможно;
— Все умничаешь? — усмехнулся Фомин. — Не отучился?
— Нельзя ли ближе к делу? — вспыхнул Киселев. — Ты должен меня допросить по всей форме.
— Чудовищная правовая безграмотность! — заявил Фомин. — На месте опрашивает инспектор уголовного розыска, а я следователь. И я еще не решил, стоит ли вообще возбуждать дело. Ну скажи мне положа руку на сердце, кому может понадобиться картина из какого-то захудалого, провинциального музея?
— Так, так… Очень интересно!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10