А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Командир тральщика авторитетно заявил, что злостного шутника искать надо где угодно, но только не в Порккала-Удде. Именно в отдаленной от нормальной жизни базе, в местах, лишенных женщин, мужчина не осмелится вести себя так кощунственно.
На прощание командир тральщика предложил Алныкину не стесняться, помощник его в отпуске, каюта свободна, переночевать можно.
Два офицера, капитан 3-го ранга и капитан в зеленой форме, набросились в погранкомендатуре на Алныкина, обвиняя его в нарушении двух приказов и одной инструкции, и Алныкин вынужден был признать ошибку. Возвращаться в Порккала-Удд из отпуска надо было тем же путем, каким он покидал базу, то есть через Выборг, поездом Ленинград-Хельсинки, к нему прицепляли два вагона до Кирканумми. Погранкомендатура в Выборге считает Алныкина пропавшим, раз он в назначенный срок не вернулся в базу поездом. Кроме того, негодовали оба офицера, на буксир Алныкин проник, так и не отметившись на КПП и не поставив штамп на отпускном… Володя слушал и ждал, когда приступят к главному, а те почему-то медлили, чего-то недоговаривали, с надеждой хватали трубку при каждом телефонном звонке, и наконец долго-жданная команда поступила.
— Так точно, товарищ майор, здесь он, все сходится, — отрапортовал капитан.
— Понял… понял… Пойдем! — это уже было сказано Алныкину. — К коменданту города.
По пути капитан грубо, кратко и честно рассказал о чепе в пятницу, нещадно матеря офицера, который вздумал сразу после смерти Сталина выкидывать флотские штучки с бабами. Сейчас не время для шуточек, всех трясут основательно, пограничников тоже, внезапно обнаружилось, что сухопутная граница в Порккала-Удде на замке, а морские ворота — распахнуты настежь.
Из-за этой пятницы стали проверять всех отбывающих из Таллина, оказалось — одна из женщин, что вместе с ним, Алныкиным, шла на буксире в Порккала-Удд, пропуска в базу не имеет.
Капитан передал Алныкина дежурному по комендатуре, а тот повел его на второй этаж, показал на дверь: «Жди!» Алныкин сел. У него было время подумать. Ищут того самого офицера, которого он видел неподалеку от комендатуры, на той же улице Пикк, в ста метрах отсюда. Командир тральщика прав, конечно, отметая подозрения от офицеров Порккала-Удда. Они, спору нет, обросли шерстью, одичали, но именно поэтому не способны хулиганить так, как этот тип, который возмутил пограничников, эту несчастную женщину и, естественно, коменданта города и гарнизона. Для дикарей — а к ним можно отнести всех мужчин Порккала-Уд-да — их детородный орган — символ могущества и превосходства над женщинами, которым возбраняется не по делу прикасаться к нему. То пари могли заключить только какие-нибудь офицеры главной базы флота, причем не плавсостав, а бездельники, которым неведомы муки маневрирования в шхерном районе. Офицерам Порккала-Удда до чертиков надоели эти команды на руль «левее, правее», некоторые командиры катеров садятся на рубку, ногами опираются на плечи рулевого и так, ногами, командуют.
«Нет, это не офицер из Порккала-Удда», — думал он, прислушиваясь к разговорам за дверью, к смеху в комнате. Умолкли наконец. С растерянной и чуть виноватой улыбкой вышел старший лейтенант в форме плавсостава, кивнул ему: иди, твоя очередь. Алныкин вошел, доложил. Два стола в комнате, два человека, справа — флотский майор, погоны с красным просветом, глаза нехорошие, лицо такое, словно он только что выпил и закусил не наскоро, а плотно. Слева же в дальнем углу — мужчина лет тридцати в штатском, одет по ленинградской моде, светлый галстук при темной рубашке, высокий и белобрысый.
— Лейтенант Алныкин Владимир Иванович! — возгласил майор, обращаясь к штатскому, но так громко, будто объявлял лейтенанта Алныкина всей комендатуре и всей улице Пикк. — Прибыл из отпуска утром тринадцатого марта сего года в Таллин, хотя по правилам обязан был к месту расположения воинской части следовать по железной дороге через Хельсинки. Нарушен, следовательно, порядок пересечения государственной границы, что влечет за собой дознание, если не следствие. — Майор вальяжно расхаживал по комнате, без запинки выстреливая слова, иногда останавливаясь и прислушиваясь, пытаясь уловить впечатление, производимое им на незримых слушателей. — Садитесь! — презрительным шепотом выдавил он, брезгливо глянув на Алныкина.
— Можете снять шапку. Кстати, я имею все основания арестовать вас и отправить на гарнизонную гауптвахту, немедленно, сейчас же — пять суток за нарушение формы одежды! С сего дня пятнадцатого марта приказом коменданта объявлена форма одежды номер пять, то есть головной убор — фуражка. Но гауптвахта, — разглагольствовал майор, — комната матери и ребенка по сравнению с тем, куда вы можете попасть в скором времени… Вы слышите меня, лейтенант Алныкин?
В этот момент безмятежно куривший штатский досадливо дернул плечом, дава какой-то знак. Севший на стул посреди комнаты Алныкин сунул руки в карманы шинели, чтоб скрыть дрожь пальцев.
— Я — помощник коменданта города майор Синцов, а товарищ — из компетентных органов. По имеемым у нас сведениям в пятницу тринадцатого марта сего года вы, Алныкин, совершили тяжкое преступление. Около двадцати двух ноль-ноль вы, угрожая пистолетом, принудили женщину к развратным действиям, после чего в доказательство действий подвели женщину к ресторану «Глория», выиграв тем самым пари, заключенное между вами и вашими сообщниками. Вещественные доказательства — налицо: две тысячи рублей пятидесятирублевыми купюрами.
Итак, когда вы прибыли в Таллин?
— Утром. В девять с чем-то, не помню…
— Так! — с глубоким удовлетворением произнес майор. — Так! Молодец, Алныкин!
Вы встали на верный путь признания. Что делали, с кем встречались?
— Ни с кем. Просто ходил по городу. В девятнадцать ноль-ноль был на буксире.
Майор задумчиво вопрошал о чем-то потолок, приложив указательный палец к выемке в подбородке. Голос его подобрел до медоточивости, свирепенькие глаза вдруг стали теплыми, дружескими, всепрощающими.
— И с буксира — ни шагу, да? — Майор на цыпочках приблизился к Алныкину и наклонился к нему: — И сидели смирнехонько, не сходя на берег, до самого отхода, то есть до половины двенадцатого, а?.. Ну, подтвердите это, мой юный друг, и мы вас отпустим… Ну?
— Нет, не сидел, — после долгой паузы сказал Алныкин, преодолев сильный соблазн и вспомнив к тому же, что о женщинах в кают-компании буксира знают пограничники. — Примерно в половине девятого вечера я ушел в город… В шапке, — добавил он, сразу же поняв, что опять дал маху.
Но, кажется, майор не заметил оплошности. Он отскочил от Алныкина, испытывая и ужас, и радость, и облегчение.
— Фу!.. Наконец-то все ясно! Значит, это все-таки вы. Вы! Это вас, не отпирайтесь, видели на улице Пикк в десять вечера! Это вы, угрожая советской женщине пистолетом…
— Откуда у меня мог быть пистолет?
— Вот именно — откуда? — самого себя спросил майор. — Личное оружие выдается на руки только офицерам Порккала-Удда! Только им!
— Выходит, что я в отпуск отправился с пистолетом?
Ничуть не сбитый с толку, майор хитренько посматривал на Алныкина.
Прищелкнул, очень довольный, пальцами.
— Хорошо подготовились, Алныкин, но и мы не лыком шиты… Ваши слова убеждают меня в том, что преступление задумано вами еще в Ленинграде, там вы разменяли выданные вам на отпуск деньги и в Таллин привезли пятидесятирублевые купюры, о номерах купюр мы уже запросили госбанк, распространялись купюры только в Ленинграде, вы, таким образом, стали отводить от себя подозрения. Ничего не скажешь, операция задумана масштабная, ставящая своей целью как дискредитацию офицерского звания, так и подрыв интернациональной дружбы между народами СССР. И подготовка этой операции, как и сама операция, проведены блестяще. У «Глории» вечером тринадцатого марта вы нашли сообщников из числа офицеров Порккала-Удда, взяли у них пистолет, договорились о подмене имен и головных уборов… Не выйдет, Алныкин! Вы разоблачены! — выкрикивал майор, ходя по кругу, в центре которого сидел изловленный им преступник. — Сознайтесь — и участь ваша будет облегчена, вы отделаетесь дисциплинарным взысканием. Не сознаетесь — вас уличат в преступлении сегодня, когда стемнеет. Мы привезем из больницы потерпевшую и проведем следственный эксперимент в присутствии понятых, для чего возбудим уголовное дело… Ну?
Алныкин молчал и гадал: майор — пьяный или сумасшедший? Не вынимая рук из карманов и глядя на штатского, сказал, что действительно был на улице Пикк, но всего несколько минут, а затем пошел к гарнизонному Дому офицеров за папиросами, и папиросы помогла ему купить какая-то школьница, она может подтвердить, где он был около 22.00. Это единственное, в чем он может сознаться.
Штатский, внимательно слушавший его, вновь сделал знак — и майором было сказано Алныкину: сидеть в коридоре и ждать, до начала следственного эксперимента с опознанием еще часа полтора, никуда не отлучаться, камера в крепости ему в любом случае обеспечена.
В дверях Алныкин столкнулся со спешащим на допрос старшим лейтенантом и, вырвав из кармана руки, сплел за спиной пальцы, расхаживал по коридору, порываясь бежать из комендатуры без оглядки — туда, в Порккала-Удд, в мир и покой бухты Западная Драгэ, в каюту, где помощник строчит двадцать четвертую главу воспоминаний, зажатый тисками полового голода. Интересно, как описал бы он процедуру опознания?
Именно о процедуре говорилось за дверью, и Алныкин не мог не позавидовать старшему лейтенанту, нахрапистому и языкастому. Голос его гремел, заглушая повизгивания майора, уличенного в нарушении юридических норм и несоблюдении правил социалистического общежития. «Я, — с напором настаивал старший лейтенант, — не против следственного эксперимента, надо лишь продумать его санитарно-гигиенические, морально-этические и политические аспекты. Так, предполагаемое вещественное доказательство принадлежит не только ему, но в некотором роде является табельным имуществом, и обращаться с ним надо в соответствии со статьями Корабельного устава. Во-вторых, — продолжал старший лейтенант, чье красноречие явно превосходило полупьяную болтовню майора, — во-вторых, изучена ли в морально-политическом отношении гражданка эстонской национальности, не просматривается ли в ее действиях дискредитация Военно-морских сил СССР и стремление изучить кадровый состав флота? Не выполняет ли она задание американской разведки, и не следует ли поэтому — исключительно в целях дезинформации — заменить старуху особой значительно помоложе?» Алныкину стало весело… Он сел, с наслаждением вытянул ноги, внимая голосам за дверью. Майор, кажется, был уже сломлен, молчал, зато раздался голос штатского, тот спросил, где старший лейтенант был поздним вечером 13 марта.
Ответ последовал немедленно:
— Тринадцатого марта пятьдесят третьего года с двадцати одного ноль-ноль до полуночи я безотлучно находился в квартире начальника Политуправления флота!
Свидетели: сам начальник Политуправления, его дочь, то есть моя невеста, супруга начальника Политуправления Екатерина Леонидовна и командующий Восьмым флотом.
Сказанного было достаточно, чтоб не задавать больше вопросов, таковых и не последовало, старший лейтенант пригрозил еще и тем, что доложит руководству о нарушении социалистической законности, и в заключение хлопнул дверью, покида комнату. Он прошел мимо сидящего Алныкина, на ходу надевая фуражку, сосредоточенный и злой, и Алныкин озаренно, толчком памяти узнал его, и ему стало стыдно, нехорошо, тоскливо. Из комнаты вышел тот, кто позавчера 13 марта на улице Пикк вел женщину.
Алныкина позвали. Майор сидел за столом, просматривая бумаги и делая вид, что занят, чрезвычайно занят, а штатский поманил Володю.
— Меня зовут Игорь Александрович Янковский, я из госбезопасности. Слушайте, Алныкин, внимательно. Вы единственный подозреваемый, следственный эксперимент теряет смысл. То, что произошло тринадцатого марта, возмутительно вдвойне, потому что о надругательстве известно Москве, и от ее решения многое зависит. Но и от вас тоже. Насколько я догадываюсь, на улице Пикк вы были в то самое время, когда неизвестный нам офицер шел рядом с женщиной. И вы это видели. Чтоб спасти себя, вам предоставлены два варианта.
Либо вы походите эти два дня или более, — Янковский глянул на командировочное предписание Алныкина, — по Таллину и кораблям, встретите этого офицера и доложите нам, кто он, либо найдете школьницу, которая засвидетельствует ваше пребывание у Дома офицеров. Поняли?.. Штамп на предписании вам поставят внизу, у дежурного. Он же позвонит в гостиницу, чтоб вас там устроили. Все. Ступайте. Придете сюда восемнадцатого утром — или со школьницей, или с офицером, или без кого-либо из них, но в последнем случае вам отсюда не уйти.
Живот постанывал от голода, гнал к пище, горячей, проваренной и прожаренной, на тральщике его, конечно, накормят и дадут поспать, но едва Алныкин, выйдя из комендатуры, увидел идущих по мостовой офицеров, ноги сами понесли его подальше от Гидрогавани, не хотели они идти и в Дом офицеров, где можно поужинать в кафе. Нашлась за вокзалом столовая, отсюда он на такси добрался до гостиницы и получил ключ от номера. Впервые ночевал в одиночестве, за все последние годы — училищные и корабельные кубрики, четырехместные купе поездов, до отдельной же каюты еще служить и служить. Алныкин так и не включил свет, сидел у окна и тоскливо гадал — что же такое придумать, чтоб в полумиллионном городе отыскать человечка без имени, девчонку с портфелем.
Долго не мог заснуть, ворочался на чересчур просторной кровати, угнетала тишина. Сам себя разбудил в 06.00 и маялся до открытия буфета, потом ждал очереди в парикмахерской, пытаясь обрывки снов соединить в связный план того, что надумал за ночь: девчонка-то во сне — вспомнилась! Мордашка такая забавная, росточек — до погон на шинели, говорит почти без акцента, но что эстонка — это точно. Странно, однако: какого черта шляется по улицам ночного города ребенок с портфелем? Ключ от дома потеряла?
Под утренним солнцем улица Пикк уже не казалась зловещей. Здесь, кажется, была выброшена смятая пачка папирос, а за этим углом он едва не сшиб девчонку, извинился, прибавил шагу, но она догнала его, боялась, что ли, одна идти в темноте? О чем-то говорили, о папиросах, наверное. А вот и лавка, ставни на окнах, замок. Вспомнилось: папиросы ему продавать не хотели, закрываемся, мол, и тогда девчонка залопотала по-здешнему, пробила стену упрямства, две пачки «Беломора» оказались в кармане. Потом ребенок давал, говоря по-флотски, целеуказания, прокладывал словесно маршрут до порта, но, кажется, не знал, что кроме Купеческой гавани есть еще и другие.
Ага, на этом углу стояла баба с ведром цветов, букетик был куплен и девчонке преподнесен, причем назвал он ее «малышкой», что смешно, цветы детям не дарят. Что дальше? Коробка конфет, за нею вернулись к той же лавке, и не вздумавшей закрываться, коробку несла школьница, не расставалась она и с букетиком, так что ему пришлось самому укладывать коробку в портфельчик, вытащив из него предварительно учебники и тетради. Там, кстати, на самом дне валялось что-то похожее на губную помаду, совсем не к месту.
Лавочница уже открыла свое заведение и на все вопросы отвечала незнанием русского языка, но польза от разговора с нею была, и немалая, вспомнились цифры на ученической тетради школьницы — 7 и 11. 7-й класс, без сомнения, школы No 11. И учится девчонка во вторую смену, задержалась после занятий, вот и оказалась в десять вечера на улице, спешила домой, но — добрая детская душа! — помогла взрослому человеку.
В справочном бюро бойко отвечали по-русски, дали дополнительные сведения, и к концу первой смены Алныкин уже стоял у подъезда школы No 11, пропуская мимо себя мальчиков и девочек, юношей и девушек, идущих на уроки и с них.
Девчонки не было, и Алныкин забеспокоился: не заболела ли? Тогда придется этому, из госбезопасности, Янковскому Игорю Александровичу сообщать, где учится ненайденная свидетельница, а это опасно: девчонка попадет на допрос к майору Синцову или подобному ему психу и откажется вспоминать.
Она не пришла. Но Алныкин сделал важное открытие. По тому, как смотрели на него школьницы ростом чуть ниже его, он понял, что сильно преуменьшает их взрослость. Похоже, они вполне были склонны незамедлительно приступить к тому, что аспирантка называла брачными играми. Это по ее вине он занижает возраст девушек, все они кажутся ему после нее детьми. И вывод такой: не 7-й класс, а 11-й, и школа No 7, причем последний, выпускной класс — всегда в первую смену, так уж везде положено.
Утром он не успел побриться, в некоторой неловкости делал восьмерки перед школой No 7 (так было написано на двери), высматривая свою спасительницу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11