А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



«Белый шиповник. Повести»: Детская литература; Ленинград; 1979
Аннотация
В сборник входят три повести: «Самый красивый конь», «Деревянное царство», «Посмотрите — я расту». Во всех трех повестях автор, на примере своих героев, с глубоким знанием действительности, эмоционально рассказывает, как поступает в трудные минуты жизни настоящий советский человек, когда решается не только его собственная судьба, но и судьба окружающих его людей.
Борис Алмазов
Деревянное царство

Рисунки О. Биантовской

Глава первая
И БОЖЕСТВО, И ВДОХНОВЕНЬЕ
Почему врал Петька Столбов? Почему не дрогнуло его беззастенчивое сердце и не отсох его беззастенчивый язык, когда рассказывал он своим одноклассникам роскошную историю знакомства со старым кавалеристом товарищем Орловым, который воевал с беляками, кулаками, басмачами и был весь изранен?
Ах! Какие прекрасные эпизоды из жизни отважного кавалериста рассказывал Столбов своим одноклассникам! Ах, как слушали они его! Как сияли глаза! Как полыхали уши! Тишина стояла в классе, будто на городской контрольной с инспектором. Сколько душ наполнилось благородной жалостью, когда Петька поведал о том, как пытали товарища Орлова во вражеском застенке, и сколько рук рванулось на помощь одинокому товарищу Орлову, и сколько ног побежало по адресу, который в порыве вдохновенного вранья выкрикнул Петька Столбов.
И каким негодованием загудел класс, когда выяснилось, что никакого товарища Орлова в природе не существует. Апо адресу, что дал Столбов, живут два весёлых студента! И они буквально падали от смеха, когда пионеры расспрашивали их о товарище Орлове.
«Почему он врёт беззастенчиво?» — так должно было называться пионерское обсуждение Петьки Столбова, назначенное на завтра.
Нога за ногу шёл врун Столбов. И со стороны могло показаться, что его мучают угрызения совести. Но Петька всегда шёл таким манером из школы. Просто ему никогда не надо было торопиться домой. Отец его — врач Столбов — всегда был на дежурстве, а мать — кандидат физико-математических наук Столбова — круглые сутки проводила в своём институте эксперименты, которые, лет через сто, осчастливят человечество. И от рождения принуждён был Петька проводить свои дни в одиночестве. Страдал ли он от этого? Нет, не страдал!
И даже был рад, что родители не мешают ему заниматься любимым делом. А любимым делом Петьки было читать книжки и выдумывать разные истории.
Петька читал всё подряд с трёх лет. И если бы возможно было вывернуть его кудлатую голову наизнанку и высыпать из неё всё, чем она набита, то получилась бы гора самых разнообразных сведений и знаний, которые друг к другу не имели никакого отношения.
Петька знал всё про вооружение буров и четырнадцать способов прожить в лесу без продуктов. Он мог пересказать день за днем все козни кардинала Ришелье и нарисовать схему мотоциклетного мотора.
Вот только зачем ему всё это — Петька не знал. Информация распирала его, искала выхода, и тогда рождались замечательные истории и герои, ироде товарища Орлова. И уж тут заслушивались не только одноклассники, но и взрослые. Однажды Петька два часа морочил голову совету ветеранов своего микрорайона. Старушкам из скверика напротив он сочинил такую легенду, что приезжала милиция разбираться! И капитан милиции Никифоров М. М. долго похлопывал себя по бритому затылку и многоскладчатой шее, поражаясь достоверности, точности вранья и тому вдохновению, с каким оно пущено в свет.
— Жюль Верн! — сказал он, дал Петьке щелчка — и укатил на мотоцикле. Он был мудрый человек и умел различать враньё для корысти и враньё для интереса.
Но Петькины одноклассники этого не умоли. Правда, некоторые из них ценили Петьку за этот особый талант. И в минуты грусти просили: «Столбов, соври что-нибудь!» Однако теперь их решение было единодушным: осудить вруна!
— Это же надо! — кричал Васька Мослов. — Я бы никогда в жизни такое не выдумал!
— А ты вообще дурак! — сказал Панама — Пономарёв. И хотя с Панамой все согласились, никто на Петькину защиту не встал.
А врал Петька Столбов потому, что ненавидел будничность: будильник, манная каша, дорога в школу, «АБСД равняется». «Волга впадает», «Александр Сергеевич Пушкин раскрыл характер…». «Проведите перпендикуляр», «Новгородское вече было…». Дорога домой борщ, две котлеты, компот — и опять «АБСДЮ Волга, вече», только это уже приготовление домашнего задания. Нет. Нe дано ему было увлечься учебниками, тем более, что он прочитывал их в начале года и всё остальное время скучал и мучился на уроках. И от этого беспрестанно болтал, а следовательно, получал замечания с занесением в дневник и даже стоял столбом, наглядно иллюстрируя свою фамилию.
И по дороге домой он думал о том, как через неделю начнутся зимние каникулы. И как поедут они с отцом в отпуск вдвоём. Мама в Москве на симпозиуме и вернётся через месяц. Но они с отцом не будут скучать в этом месяце, потому что большую часть его проведут на Кавказе, катаясь с гор и покоряя вершины.
Веером снежная пыль! Свист ветра! Сияние вершин! Но между этим видением стоял завтрашний сбор, на который приглашались и Петькины родители (в данной ситуации один отец), что положения не улучшало.
Спасти Петьку могло только чудо или стихийное бедствие. Например, все заснут и всё забудут! Или Земля крутанётся побыстрей — и сразу наступят каникулы, до которых была ещё неделя. Чуда жаждала Петькина душа. Чуда!
И чудо произошло, но Петька ему не обрадовался.

Глава вторая
«ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…»
Прозвенел звонок. Вошла толстая почтальонша. Рухнули в прихожей лыжи. И рухнул отцовский отпуск.
— Вот так! — сказал отец, тяжело опускаясь на стул. И не успел Петька обрадоваться, что не сможет отец завтра явиться на сбор, как тут же понял, что не будет ни высоких гор, ни стремительных спусков, ни снежных лавин в ущельях.
— Война? — прошептал он.
— Типун тебе на язык! — горячо пожелала почтальонша. — Вот телевизор, проклятый, — сказала она, словно извиняясь перед отцом за свой приход. — Насмотрятся — всё войну поминают. Не война, а сборы — тридцать суток.
— А как же отпуск? — похолодел Петька.
— А вот так! — сказал отец.
— Тётенька! — попросил Петька. — А вы скажите, что нас не было дома.
— Пётр! — оборвал отец.
— А что? Вполне может быть! Она пришла, а нас нету! Мы уже уехали, — забормотал Петька, пытаясь убить сразу двух зайцев: и отпуск сохранить, и отца в школу не пустить. — Возьмём да и уедем сейчас!
— Ты соображаешь, что говоришь! — сказал отец и схватился за голову. — Ты же человека на преступление толкаешь! Мы-то ведь тут! А случись что — как же там без меня будут? Вот она, — он показал рукой на почтальоншу, — меня пожалеет, а я потом её сына или мужа вылечить по смогу!
— Так не бывает! — сказал Петька.
— Эх-х-х! — вздохнула почтальонша. — Всяко бывает. Человек предполагает, а судьба смеётся. Вот такие пироги…
— С котятами! — добавил отец. — Где тут расписаться?
— Тута, — жалостно сказала почтальонша, аккуратно высмаркиваясь в платочек с кружевами. — Я, сынок, с тридцать второго года на почте. Знаешь, каково было похоронки в войну разносить… Всё нервы, — она ещё высморкалась.
Когда за почтальоншей хлопнула дверь, отец пошёл бриться. Он обычно брился на ночь. И если брился днём, это значило, что у него важное дело и ему надо подумать.
Петька начал мыкаться по квартире. «С одной стороны, конечно, хорошо, что отец не пойдёт на пионерский сбор. Но с другой — пропадёт отпуск… А почему он пропадёт? Можно же совершенно свободно жить здесь и одному!» Прекрасная жизнь без родителей засморкала перед Петькой всеми красками, как свежевымытая радуга! «Что хочешь делай — хоть на голове ходи!» Петька сразу придумал сто вариантов, как провести каникулы. Самый лучший — это пойти поработать в милицию. Прийти к капитану Никифорову и сказать: «Готов работать днём и ночью! Я пока одинокий». Сразу дадут пистолет, пошлют на задание… Холодная ночь, тёмное помещение товарной станции. Зловещая тень. «Стой! Руки!» Бах! выстрел по лампочке… Петька прижимается к стене. Выстрел на звук шагов. «А-а-а-а-а…» Стук падающего тела. Бах! Фить — пуля у виска. Бах-бах — перестрелка. Уммм — пуля попадает Петьке в живот. «О-о-о-о-о-о! Я ранен. Передайте родным, я выполнил свой долг!»
— Встань с полу! — сказал отец, выходя из ванной. — И когда ты только поумнеешь? Скоро меня перерастешь, а всё одни шпионы в голове…
— Пап! Я придумал: ты поезжай, не волнуйся, я и один тут проживу спокойненько до маминого приезда.
— Благодарствую! — Отец даже поклонился в пояс. — Спокойненько. Мы с твоим «спокойненько» уже горели и два раза делали ремонт соседям. Забыл, как ты наводнение устроил?
— Ну, да это когда было…
— В прошлом году. Когда вы с Панамой водоём изобретали. Забыл?
— Ну я могу, например, и на Кавказ поохать… — примирительно сказал Петька. — Ничего страшного, слаломом подзаймусь.
— Шею сломаю… — подсказал отец.
— Стобой не договоришься! — вздохнул Петька. — Я хочу как лучше, а ты меня слушать не хочешь! — Он уселся на диван и независимо глянул на отца. И чуть не ахнул. У отца было новое лицо. Молодое, осунувшееся и тревожное.
«Зачем ты сбрил усы?!» — чуть не крикнул Петька. Он живо представил, как папа, его папа, ползёт за раненым по снежному полю, а вокруг взрывы, а самолёт с чёрными крестами на крыльях всё кружит, и лётчик целится в папу, его папу, из пулемёта…
— Папа! — прошептал Петька, потому что голос у него почему-то осип совершенно. — А эти сборы не опасны, папа?
Отец вдруг погладил Петьку по голове.
— Нет, нет, сынок, не опасно. Это, в сущности, курсы повышения квалификации. Мне и самому интересно… Всякие новинки покажут по нашим медицинским делам. — Он прижал к себе Петькину голову. — Не бойся, сынок, всё будет хорошо. Всё нормально… Пойдём-ка погуляем! — предложил он неожиданно.
Глава третья
ИНОПЛАНЕТЯНЕ
Это было уже совсем ни на что не похоже. Они никогда с отцом по городу не ходили. Если выдавалась свободная минута, отец кричал: «Воздух!» — словно при воздушной тревоге, и они, схватив лыжи, неслись за город.
— Воздух и воздух! — повторял отец. — В нём твоё спасение! Ты же совершенно похож на рыболовный крючок!
«Почему на рыболовный?» — думал Петька, но не спрашивал. А то ещё чего-нибудь похуже услышишь!
Он вообще с родителями разговаривал мало. Да и вроде не о чем было разговаривать. И сейчас, когда они шли с отцом по улицам, Петька молча глазел по сторонам. Вон у магазина ёлку устанавливают. Автокран сгрузил огромное бетонное основание, а из него труба торчит, вот рабочие вставили в эту трубу ствол ёлки. Ёлка шумит, роняет шишки и машет ветвями, как на ветру. И даже сквозь бензиновую гарь улицы прорывается запах хвойного леса.
Отец шёл заложив руки за спину и сосредоточенно смотрел себе под ноги. Петька шагал рядом, старательно копируя походку отца.
— Ну-ка давай сходим в музей! — сказал вдруг Столбов-старший.
— Закрыто всё: сегодня вторник — музейный выходной…
— Для нас откроется! — сказал отец.
Музей был недалеко.
Они влетели в будку телефона-автомата. Отец торопливо набрал номер.
— Слушаю, — сказала трубка.
— Будь готов! — рявкнул отец.
— Всегда готов! — бодро ответила трубка и начала коротко гудеть.
— Порядок! — Они нырнули в подворотню рядом с тёмной глыбой музея, прошли в чёрном колодце двора и оказались перед маленькой дверцей в глухой стене.
Петька ахнуть не успел, как отец втолкнул его в огромный зал. Сильные лампы светили над столами, штабелями лежали какие-то плиты, пахло красками, а посреди комнаты стоял огромный бронзовый Пётр I. Голова его еле виднелась в сумраке под потолком. Из-за бронзовых сапог самодержца выскочил маленький человек в белом халате с биноклем на лбу.
— Дорогой товарищ вожатый! — сказал отец. — Звеньевой шестого отряда… То есть второго звена шестого отряда прибыл! А это Столбов-второй! Рапорт сдан!
— Рапорт принят! — ответил белый халат жутким прокуренным голосом и отдал пионерский салют. — А тебя я. Петька, знаю! Правда, когда я тебя видел в последний раз, ты ещё «папы-мамы» не говорил. Меня зовут Николай Александрович! — И Петькина рука словно попала в клещи.
«Ого! — подумал он, — на вид слабаком кажется!»
— А ты рожу не криви! — сказал Николай Александрович Петькиному отцу. — Именно Николай Александрович! А не Коля-вожатый! Ты еще папа, а я две недели как дедушка! Твой отец, Петька, был звеньевым самого расхлябанного звена в моём отряде.
— Коля! — сказал отец. — Ты меня компрометируешь!
— И картошку воровал! — закричал Николай Александрович. — И врун был отчаянный! Ужасный был врун! Фантастический! — Они вдруг кинулись и стали тискать друг друга, щекотать, давить, хлопать по плечам. Бронзовый Пётр I стоял над ними, надменно опираясь на трость и делая вид, что его всё это не касается. «Взять и сказать сейчас про завтрашний сбор! — подумал Петька. — Оказывается, отец тоже приврать любил. Значит, эта черта у меня наследственная».
— Ух ты! — Отец поскользнулся и двинул лбом в петровский ботфорт. — Ой-ой-ой!..
— Вот так всегда! — вздохнул вожатый. — Ещё хорошо, очки мои не разбились. То, понимаешь, теряю, то разбиваю… Имею чай! — добавил он виновато. Чайку, может?
— Предъявите!
— Момент! — И они пошли в глубь комнаты, мимо икон и белых наклейках. Словно святые на этих иконах неаккуратно брились и порезались. Мимо каких-то совершенно чёрных картин с деревьями.
Под светом сильной лампы на столе лежала чёрная доска, в ней словно маленькие окошки светились яркими красками квадратики.
— Вот! — сказал гордо вожатый. — До тринадцатого пока добрался. Четыре слоя! И подозреваю, есть ещё один. Может, это Киевская Русь… А? Представляешь? И он гордо блеснул биноклем на лбу. — А это вот, — он осторожно достал большую кожаную плитку. — Вот! Видал — книга…
— Какая же это книга? — удивился Петька. — Это же кирпич какой-то.
— Она вся склеилась, — пояснил реставратор. — Листы пергаментные. Кожа на окладе очень старая. Скорее всего это летопись не позднее тринадцатого века! — Он осторожно положил фолиант. — А вдруг там «Слово о полку Игореве»? Представляешь?
— И что вы с ней будете делать?
— Раскрывать будем. По листочку отклеивать — и на рентген. Года через два прочтём!
«С ума сойти! — подумал Петька. — Это два года пергамент колупать. Помешаться можно!»

— А вдруг там карта с кладами! — сказал он. — Пиастры! Пиастры!
— Пиастры нам и даром не надо. Восемнадцатый век, механическая чеканка — художественной ценности не представляет… Вон в Новгороде на раскопках сапог двенадцатого века нашли! Двенадцатый век — это, брат, не пиастры! А грамоты берестяные! Я когда их разворачивал — сердце где-то в голове от радости колотилось… Они скрученные были, — пояснил он Петьке, — ну как кора скручивается.
Николай Александрович быстро и ловко расставил посуду. На резном деревянном блюде с надписью «Хлеб да соль» лежали бисквиты, в смешном шестигранном чайнике заваривался чай.
У Петьки глаза разбегались: он никогда не видел так много старинных вещей! Серебряные с чернью ложечки, сахарница, на ней было нарисовано улыбающееся и подмигивающее лицо. Прусский солдат-щелкунчик в полметра высотой. Кладёшь в его зубастую пасть орех, нажимаешь сзади на косу — крак — и выскакивает ядрышко.
Вся посуда была разная и немножечко порченая — щербатые края, трещинки… Но Петьке эти вещи казались прекрасными — наверное, у каждой из них была своя тайна, своя история. Они были живыми.
— Вот если бы все эти ложки-плошки наговорили, можно было бы книгу написать, — словно читая Петькины мысли, задумчиво сказал отец.
— Много бы я дал, чтобы эти вещи заговорили! — сказал Николай Александрович. — Вот эта ложечка, например, открыла бы секрет своего изготовления: видишь, чернь по серебру? А как это сделать, теперь никто не знает. Если бы вещи спросить можно было, учёные бы жизнь за это отдали. Вон в Индии столб железный стоит две тысячи лет, а не ржавеет и не окисляется. Нынешние металлурги сколько ни бьются, а сделать, чтобы железо без специальной обработки не портилось, не могут…
— Это инопланетяне столб поставили, — прихлёбывая чай, сказал Петька, — я кино смотрел.
— Сами мы инопланетяне! — вздохнул реставратор. — В Костроме да в Ярославле ещё в двадцатые годы изразцы делали, которые цвет не теряют и ни от солнца, ни от мороза не портятся. Лет десять назад хватились — а мастеров нет. Кто от старости умер, кто в войну погиб… Секрет изразцов утерян! Как вспомню про это — плакать хочется. Ведь я уже жил тогда, можно было этих людей встретить, расспросить. Мне же в войну уже четырнадцать лет было, я всё понять мог!.. Сами инопланетяне — ничего про себя не знаем!
— Ты преувеличиваешь, — сказал отец.
— Что преувеличиваю?
1 2 3 4 5 6 7 8 9