А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Он оказался прав. Меня довели до дому и уложили в постель, так как я уже не мог передвигаться без посторонней помощи. Так было с каждым, кто пытался угнаться в питье за фельдфебелем Хвастеком.
* * *
В последующие дни я встречал фельдфебеля всего дважды. Первый раз на плацу, где он муштровал запасников. Он повернулся ко мне, на несколько секунд оставив свой взвод без внимания, и постучал рукой себя по затылку, как бы спрашивая, не трещит ли у меня голова с похмелья. Затем он накинулся на одного из своих рекрутов, который своей неуклюжестью портил весь строй, и выдал в его адрес весь набор обидных прозвищ, что пришли к нему на ум в эту минуту; квашня, осел, размазня, слизняк, отхожее место, болван и штафирка2.
* * *
Два дня спустя я встретил его у ротного сапожника, которому он принес пару сапог для подбивки. Он заверил меня, что я превосходно держался в нашем питейном поединке: молодцом! из меня со временем получится славный офицер, он уже видит себя стоящим передо мной по стойке "смирно". Мы условились, что в субботу утром я буду ждать его в кафе "Радецкий", откуда он заберет меня на прогулку. Как раз в тот день была отменена уборка помещений, которая обычно проводилась в последний день недели, и мы были освобождены от службы на всю субботу и воскресенье, чтобы иметь возможность сделать закупки на дорогу и попрощаться со знакомыми. Начиная со вторника никто не имел права покидать казарму; полк находился в состоянии готовности к походу.
Я еще загодя предпринял все необходимые мелкие приготовления: закупил продукты, чтение в дорогу, учебник итальянского и "Настольную книгу альпиниста", попрощался со всеми знакомыми - своим друзьям я щедро пообещал привезти собранные собственными руками эдельвейсы и коробку южных плодов из Больцано, - а потому мне было очень кстати еще разок бесцельно побродить по старинным улочкам, вбирая в себя образ города, который я покидал с большой неохотой.
В субботу я сидел на площади Радецкого среди лавровых деревьев кофейни. Ветер перелистывал газеты, лежавшие на моем столике. Я не смог заставить себя прочесть их до конца. Я сидел как на иголках и вдобавок чувствовал себя разбитым, выдохшимся и усталым. Это обычное волнение перед дальней дорогой, убеждал я себя, хотя на самом деле это была болезнь - тиф, уже сидевший во мне. Охваченный тревогой и возбуждением, причины которых не были тогда еще понятны мне самому, я подозвал кельнера и хотел рассчитаться. В этот момент я увидел фельдфебеля.
Он шел со стороны каменного моста, держа в руке кошелек, из которого перед этим достал монету для оплаты мостового сбора. Он пересек площадь и приблизился ко мне. Он был уже совсем рядом, всего в каких-нибудь десяти шагах от меня, я уже хотел было встать и пойти ему навстречу, как вдруг произошло нечто необъяснимое.
Он застыл на месте, устремил на меня неподвижный взор и густо покраснел. Я кивнул ему, но он никак на это не среагировал, еще несколько секунд постоял, не двигаясь, а потом резко развернулся и, словно по услышанной им одним команде, направился в обратную сторону. Он снова пересек площадь и смешался с толпой фланирующих приказчиков, банковских служащих и продавщиц. Было очевидно, что он хотел как можно скорее затеряться среди гуляющей публики. Но я еще долго различал его, так как он был на две головы выше других, и его было не так просто потерять из виду. Я видел, как он широким шагом уходил все дальше и дальше, не останавливаясь и не оборачиваясь, по направлению к маленькой улочке, что вела к собору св. Витта, - "курс на вывеску над лавкой перчаточника", автоматически мелькнуло в моей вымуштрованной голове солдата. И чем дальше он удалялся, тем выше он мне казался, как будто бы он рос с каждым шагом. Виной этому были тиф, жар, озноб, я смотрел на мир нетвердым и испуганным взглядом, и окружающие предметы - дома, деревья, каменный конный памятник в центре площади, шляпы и пальто на стенах, спичечницы на столиках кафе, стакан воды, стоявший передо мной, - все это представлялось мне коварным, злобным и фантастически искаженным и вселяло в меня страх. Но более всего меня пугало необъяснимое поведение фельдфебеля, и я начал искать причину его внезапной паники.
Кофейня была почти пустой. Кроме меня в ней сидело четыре-пять посетителей, игравших в домино или читавших газеты. Кельнер стоял в уголке и читал "Баварскую родину", которую выписывало одно высокое духовное лицо из собора св. Витта, временами заглядывавшее в кофейню. А недалеко от меня за столиком сидел обер-лейтенант из чужого полка, о чем свидетельствовал незнакомый мне вишнево-красный цвет обшлагов его мундира.
Я рассматривал офицера с ужасом и содроганием. Меня бил озноб, у меня дрожали руки. Тогда я еще не знал, хотя и смутно предчувствовал, что этот незнакомый офицер был смертью, явившейся за фельдфебелем Хвастеком из его прошлой жизни, и что фельдфебель сбежал от блуждающей пули, прилетевшей издалека, чтобы сразить его.
Мой беспокойный взгляд смутил незнакомого обер-лейтенанта. Он искоса взглянул на меня, нервно подергал усы, несколько раз выкрикнул: "Счет!" - и принялся что-то шептать кельнеру. Затем он встал и, угрюмо глядя перед собой, медленно направился к выходу, не обратив внимания на то, как я вскочил на ноги и отдал ему честь.
Когда я снова встретил фельдфебеля во время обеда в столовой, он не захотел объяснять мне свое странное поведение в кафе. Он сказал, что якобы высматривал меня там, но не увидел, а потому рассердился и тут же ушел. Почему я не сел на видное место? В итоге ему пришлось гулять одному - а жаль, такое чудесное было утро, он скучал, вдвоем было бы веселее. Я не поверил ему; я знал, что он скрывает от меня истинную причину своего бегства. Черты внешности того офицера в мундире с вишнево-красными обшлагами крепко запали мне в память, и, когда после обеда мы шли по улице, мне казалось, что я вижу их почти у каждого, кто попадался нам навстречу. В какую бы сторону я ни взглянул, мне повсюду мерещились узкий, резко очерченный профиль и плотно сжатые губы человека, обратившего фельдфебеля в бегство и вселившего в меня такой страх. У всех встречных мужчин было лицо обер-лейтенанта из чужого полка; мне казалось, что они смотрят на меня с недовольством и презрением и враждебное выражение сходило с их лиц лишь тогда, когда они подходили совсем близко или оказывались почти у меня за спиной.
И все же мне довелось встретить его еще раз, причем в тот же самый день, и я до сих пор не знаю, кто так распорядился - случай или судьба, от которой никому не дано убежать.
Мы - я и фельдфебель - зашли в кондитерскую на площади Вацлава, чтобы купить сладостей - фиников в шоколаде - для Фриды Гошек.
Прислонившись к стене у входа, я смотрел, как продавщица взвешивала кулек с конфетами, в то время как фельдфебель доставал свой кошелек, чтобы рассчитаться за покупку. В этот момент дверь рядом со мной распахнулась, и в магазин вошел тот самый офицер под руку с какой-то дамой; я сразу его узнал, хотя его лицо находилось в поле моего зрения всего одно мгновение.
Фельдфебель побледнел как смерть, но все же нашел в себе силы вытянуться во фрунт и отдать честь. Обер-лейтенант, мельком взглянув на него, приложил руку к козырьку, затем посмотрел на него более пристально и, как будто пребывая в нерешительности, вопросительно взглянул на свою даму. Я видел, как она нагнулась к его уху и как они стали о чем-то шептаться. Фельдфебель по-прежнему стоял по стойке "смирно". Тут обер-лейтенант отпустил руку дамы и порывисто шагнул навстречу фельдфебелю:
- Хвастек? Ты ли это? Да встань же ты нормально! Ты - здесь? Какая неожиданность! А ведь я не сразу тебя узнал.
Он пожал ему руку, быстро оглянувшись при этом на стеклянную входную дверь, - вероятно, чтобы убедиться в том, что никто не видит, как он здоровается за руку с фельдфебелем.
Дама присоединилась к ним, и я увидел, как фельдфебель слегка поклонился и приложился губами к ее ручке. "Я сразу узнала вас, Генрих", сказала она, и тут, наконец, я увидел ее лицо.
Кровь ударила мне в голову, почва стала уходить у меня из-под ног, и, чтобы сохранить равновесие, я был вынужден закрыть глаза. Причудливые орнаменты заплясали и закружились перед моими закрытыми глазами: переплетенные между собой квадраты и розетки из серых, желтых и синих шашек; они появлялись и исчезали, возникали снова и сливались воедино. Это была старая, давно не существующая мостовая на той улице, где я жил ребенком; узоры мостовой, которые я ежедневно видел по пути в школу. И тогда я понял, что дама рядом с офицером и была той девушкой с теннисного корта, о которой я вспоминал годами и чей портрет стоял в комнате фельдфебеля .
Как она сюда попала? Где она пропадала столько лет? Я снова открыл глаза, я был уверен, что она меня узнает и заговорит со мной, и ужасно боялся этого. Лучше, если бы я остался снаружи. Она сильно похудела и уже не выглядела молодой. Многое в ней стало другим, остались прежними только голос и манера прислушиваться к словам собеседника: она приподнимала голову, слегка выдвигала вперед подбородок и закрывала глаза - при этом у нее было выражение лица человека, который долго глядел на солнце.
- А знаешь, Хвастек, давай-ка заходи к нам в гости! И чем раньше, тем лучше. Пожалуй, хоть сегодня, - предложил обер-лейтенант. Он отпустил руку фельдфебеля и повернулся к своей жене. - Ведь сегодня вечером мы никуда не идем, не так ли?
Не отрывая взгляда от фельдфебеля, она кивнула и улыбнулась.
- Я сразу узнала вас, Генрих, - сказала она, и при звуке ее голоса у меня снова екнуло сердце. - Я узнала вас с первого взгляда. Что там у вас вкусненького в кульке?
- Обычные финики, - ответил фельдфебель и с легким поклоном протянул ей кулек. - Финики в шоколаде.
Она взяла одну конфету и вонзила свои зубки в шоколад.
- Какая прелесть! - воскликнула она. - Артур, давай купим таких же. У Генриха всегда был хороший вкус. Смеясь, она снова обратилась к фельдфебелю:
- Для какой прекрасной дамы вы постарались на этот раз - а, старый греховодник?
Я невольно подумал о Фриде Гошек, для которой предназначались конфеты. Ее можно было назвать кем угодно, но уж только не прекрасной дамой. Щуплая, маленькая, невзрачная и со следами оспы на лице. Однако по выражению лица фельдфебеля можно было подумать, что он купил эти конфеты для какой-нибудь графини или маркизы.
Все трое продолжали болтать, в основном обер-лейтенант и фельдфебель; они упоминали имена, которые ничего мне не говорили, и беседовали о вещах, о которых я не имел понятия, в то время как молодая женщина, слегка выдвинув вперед подбородок и полузакрыв глаза, внимательно слушала - так же, как в свое время слушала меня, когда по пути домой я рассказывал ей о постановке "Телля"... Наконец обер-лейтенант протянул фельдфебелю руку;
- Ну, будь здоров, Хвастек! До вечера, ты слышишь? Мы ждем тебя непременно.
- Вы обязательно должны прийти к нам сегодня на чаи, я вас прошу, ладно? - сказала она. - Прекрасная дама, которую вы в настоящее время боготворите, непременно отпустит вас, если вы ей скажете, что собираетесь навестить старинную приятельницу, причем далеко уже не красавицу.
Она рассмеялась и добавила:
- Мы живем на Карлсгассе, дом номер двенадцать. Мы там совсем одни, с нами живет только моя матушка, которую вы, конечно, помните.
- Послушай, Хвастек! - сказал обер-лейтенант. - У пас мальчик и девочка, ты непременно должен на них взглянуть. Если ты придешь где-нибудь в половине девятого, они еще не будут спать. Ну, до встречи сегодня вечером!
Фельдфебель стоял слегка подавшись вперед и опершись на эфес сабли, с вежливой и чуть высокомерной улыбкой на губах; в этот момент он выглядел точно как на той фотографии с видом Хальштеттер-Зе. Лукавое, отчасти насмешливое, отчасти любезное выражение лица, которого я еще ни разу у него не замечал, которое принадлежало к каким-то давно ушедшим временам. Теперь это был совсем не тот грубый, неотесанный, шумный фельдфебель Хвастек из "Картечи", что кричал на полового, колотил саперов, лобызался с музыкантами и смешил красоток пошлыми остротами. Обер-лейтенант еще раз приложил руку к козырьку и, не удостоив меня даже взглядом, прошел со своей дамой в соседнюю комнату, где подавали кофе со взбитыми сливками и горячий шоколад. И в гот момент, когда они исчезли за стеклянной дверью и только их силуэты еще маячили за стеклом, я внезапно вспомнил то, что уже давно искал в своей памяти: ее звали Ульрикой, но домашние называли ее Молли.
Выходя из магазина, я бранил себя за свою стеснительность, считая непростительной глупостью то, что не нашел в себе смелости подойти к их столику, представиться обер-лейтенанту по всей форме, а затем обратиться к ней со словами: "Добрый день, госпожа Молли! Вы меня не узнаете?"
Возможно, что в этом случае она пригласила бы и меня. Но теперь было уже поздно. Как глупо! Я готов был надавать себе пощечин за свою собственную трусость, по в то же время радовался тому, что не предпринял никаких действий, ибо она наверняка уже давно меня забыла, и я бы мог оказаться в дурацком положении.
Втайне, однако, я надеялся, что фельдфебель предложит мне составить ему компанию. Вообще-то он должен был сразу спросить у них разрешения взять меня с собой. В этом не было бы ничего зазорного - ведь, в конце концов, мы были друзьями! Что могло быть проще? "Надеюсь, милостивая государыня не будет иметь ничего против, если со мной придет мой товарищ? Вольноопределяющийся одногодичник Август Фризек". И тогда бы я сделал шаг вперед и поклонился.
Глупо, что он об этом не подумал. С его стороны это было эгоистично и бестактно. Когда ему нужно скрасить одиночество, он сразу бежит ко мне, а тут...
Мы шли бок о бок, не разговаривая. Я был обижен и зол, он - занят своими мыслями.
Когда мы уже приближались к казарме, а он по-прежнему не приглашал меня составить ему компанию, я не выдержал и сам заговорил о предстоящем визите:
- Вам понадобится штатское платье, господин фельдфебель. Может быть, воспользуетесь моим?
- Штатское? Мне? Зачем? - спросил он.
- Вы собираетесь пойти... к этим людям... в форме?
Я чуть было не сказал "к Молли", но вовремя поправился.
Он остановился.
- Глупости! - сказал он. - Неужели вы полагаете, что я куда-то пойду? Мне это и в голову не приходило.
- Ну и правильно! - согласился я с ним, хотя в глубине души испытал разочарование. - Она совсем не красива. На снимке она выглядит лучше.
- Дело не в этом, - раздалось мне в ответ. - Просто я уже не гожусь для подобных визитов. Видите ли, вольноопределяющийся, сидеть за чашкой чая, лакомиться сэндвичами, вести умные беседы о последних новостях и строить из себя светского человека: милостивая государыня то, милостивая государыня се - для этого я уже решительно не гожусь. Раньше, может быть, и годился. Но сегодня я всего лишь фельдфебель Йиндрих Хвастек, дежурный командир третьего батальона - что с меня взять? Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Сегодня вечером я буду в "Картечи". Если вы окажетесь там раньше меня, передайте Фриде, что я приду.
Некоторое время мы оба молчали, так как совершали крутой подъем по улице Неруды. Лишь когда мы добрались до Погоржельца, он остановился и произнес:
- Запомните: для человека нет большего несчастья, чем неожиданно оказаться в своем собственном прошлом. Думаю, что у сбившегося с пути в пустыне Сахара больше шансов выбраться, чем у того, кто плутает в своей прошлой жизни. Помню, как лет семь или восемь тому назад я сидел, глядя на свой револьвер, и говорил себе: "Через час все будет кончено". В то время в полку эрцгерцога Райнера был один старый капитан по фамилии Теркль, знавший толк в таких вещах, - а что вы хотите? тридцать пять лет службы - если я не ошибаюсь, он служил еще то ли в тосканской, то ли в моденской армии... Увидев, как я сижу с пистолетом в руке, он только рассмеялся. "Хвастек, сказал он, - я за тебя не боюсь, ты не станешь стреляться, нет, не станешь. В жизни каждого из нас бывают черные и светлые полосы. Никто не стреляется из-за пустяков. Уж я-то знаю. Ты здоровый человек и слишком многим привязан к жизни, так что я не верю в твой револьвер. Но одно я тебе скажу: ради всего святого - никогда не оглядывайся на то, что уже миновало. А если оглянешься, то пиши пропало, уж поверь мне!" Он был чертовски прав, этот старина Теркль, - ни в коем случае не следует оглядываться на то, что миновало.
Фельдфебель Хвастек впервые заговорил со мной о прошлом. Но я почти не слушал его. Какое мне было дело до старого Теркля и до того, что он сказал восемь лет назад? Пока фельдфебель говорил, я придумал один план.
Если он останется дома - тем лучше. Я пойду туда вместо него, позвоню и скажу, что у меня поручение для госпожи от господина фельдфебеля Хвастека. Меня впустят в гостиную, и я скажу, что фельдфебель приносит свои извинения, что он не может прийти из-за нездоровья.
1 2 3 4 5