А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Слишком далеко, — хмурясь, произнес Глейзбрук.
Я едва слышал его. Мое волнение прошло. Теперь в моей голове как бы расстилалась большая движущаяся карта. Впереди — маленькие суда, толкающиеся и мешающие друг другу двигаться. За ними — линия больших судов, все в один ряд. А в отдалении справа, позади флангов на фале судейской яхты, почти неуловимая тень воды, которая сулит уже не прибой, а ветер.
— "Громовик" догоняет нас, — заметил Чарли.
"Громовик" шел в двух корпусах за кормой с наветренной стороны. Это была гладкая яхта красного цвета, тоже пятидесятипятка, наследница того "Громовика", на котором мы с Чарли плавали на Клир-Айленд. Она была построена Эрнестом Слевином из Хэмбла, главным соперником Чарли. У штурвала стоял Джеймс Диксон, еще один сорвиголова из Пултни.
— Обгоним его, — пробормотал Чарли. — А то чертов министр следующую свою яхту купит у Слевина.
Синий корпус судейской яхты остался позади. Человек с белой бородой и в синей шапке помахал нам. В ответ помахал только Чарли — у него отменные манеры. Потом мы вырвались в открытое море, и крен стал круче, когда паруса почувствовали ветер, а лишние пол-узла прилива оказались с подветренной стороны. Это позволило нам слегка опередить "Громовика". Его паруса задрожали, когда в них попал наш выхлоп. Теперь мы шли в приливной волне, впереди почти на три корпуса, но нас отнесло сильно вправо от курса. Я продолжал рулить в том же направлении, пока расстояние не достигло двухсот ярдов.
— Ну-ка, взяли, — скомандовал я.
Брови Чарли высоко поднялись, образовав две полукруглые арки на лбу, под торчащими волосами.
— Поворачиваем на другой галс, — сказал я. — Руль под ветер.
Рулевое колесо резко повернулось. Гик звякнул. Мы были на правом борту. За кормой экипаж "Ущелья" вопил, что мы влезли в их фарватер. Но мы не задели его, и они это прекрасно знали. Теперь у нас было право идти правым галсом, и один за другим соперники вынуждены были уступать нам. К тому моменту, как из воды выступил мыс Те-Нидлз, похожий на сломанный зуб, мы были впереди на четыре корпуса.
— Зря я заговорил, — посетовал Глейзбрук.
Мы проскочили бурное течение, которое омывает Те-Нидлз. Яхта прошла его с долгим, низким урчанием, нос подпрыгивал на коротких волнах.
Экипаж "Громовика" постарался на славу. Судно прокладывало себе путь в двух корпусах от нашей кормы. Оно скользнуло в подветренную сторону, ища дополнительной скорости, чтобы обогнать нас, но все напрасно. К востоку от маяка, похожего на красный с белым леденец, мы повернули на юг, к Шербуру, и ветер перестал быть попутным. "Громовик" сохранял свои позиции.
За нами летели чайки. И флотилия. Через час чайки отстали. Флотилия осталась, она вытянулась в струнку, напоминая белые клочки, льнущие к голубому морю. Теперь, когда мы легли на галс, Чарли взял у меня руль. Я пошел наверх и сел на перекладину рядом со Скотто, который почтительно подвинулся. Прошлой ночью я почти не спал. Рев и урчание гладкого корпуса в воде действовали убаюкивающе. Я сложил руки на верхнем спасательном тросе, положил на них голову. Экипаж коротал время, разглядывая узломер на мачте. Они были не слишком высокого мнения о Чарли как рулевом. Я думал о Наде. И об ушедшем отце. Они недосягаемы. Боль в ногах поднималась все выше, пока не превратилась в душевную боль. Я задремал.
Мне снова десять лет. Мы в доках Феликстоу. Отец взял меня с собой — чтобы я его проводил. Мне не терпелось увидеть корабли. До меня как-то не доходило, что он уплывет на одном из них, а я останусь. Отец возвышается высоко надо мной на капитанском мостике. Я машу ему. Он меня не видит. Во сне он выглядел точно так, как на фотографии, — в застегнутом бушлате, с бородой патриарха. Он смотрел прямо перед собой, в будущее, где для меня не было места.
Корабль отплыл. Я знал, что больше никогда не увижу его.
Горячая влага давила мне на глаза изнутри. Я плакал.
Что-то разбудило меня. Сновидение исчезло. Я сидел на перекладине яхты Глейзбрука с экипажем из дюжины громил, и у меня по лицу текли слезы.
Ветер мне помог. Он сорвал гребень с волны и подбросил его большим комком — внезапно горячая соленая вода на моих щеках сменилась холодной соленой водой.
Ветер переменился на западный и посвежел. Он стал иным, прохладным. Море тоже переменилось. Синева исчезла. Теперь оно было тускло-серым, как бетон под низким небом, закрытым свинцовыми тучами.
— Хреновое дело, — сказал Скотто. — "Громовик" прорвался.
Я посмотрел на него, пытаясь понять, заметил ли он что-нибудь. Его широкое загорелое лицо было, как всегда, невозмутимо.
— А прогноз? — спросил я.
— Шесть-семь баллов, — ответил он. — Может быть, восемь.
Я повернул голову, чтобы взглянуть на шпангоут четырехраспорочной мачты, где крепился огромный полупрозрачный фок. Я бывал в сильных штормах на маленьких судах. Но после мощного деревянного рангоута и ременных снастей "Лисицы" эта паутина из стали и сплавов казалась очень ненадежной.
Скотто пробормотал:
— Министр не в восторге от "Громовика".
Позади меня кто-то произнес:
— Если вы хорошо поспали, может быть, вернетесь к рулю? — Глейзбрук был на своем месте — лучшем месте на яхте, голова и плечи торчали из люка каюты. Он жевал толстую сигару, протягивая мне в белой лапище чашку кофе.
В кофе был бренди. Он ударил мне в кровь, как напалмовая бомба, и прогнал тоску. Кожаная обивка руля так и прыгала под руками, яхта казалась полудиким животным, которое вот-вот выйдет из-под контроля. Или будто "Ураган" — вишневая косточка, а ветер и сопротивление моря — два гигантских пальца, которые сдавливают ее и выстреливают ею вперед. Почти все паруса были подняты.
Солнце стояло низко над горизонтом. Чарли с левого борта вперил свой бинокль в "Громовика". Он резко выделялся на бирюзовом пространстве воды. Парус был охряным треугольником величиной с почтовую марку. По мере того как я на него смотрел, он, казалось, рос.
— Они теряют силы, — заметил Чарли. Даже невооруженным глазом я видел рябь на парусах. — Зарифляют.
Все молчали. Последний луч солнца погас. Море было такого же цвета, как Аллертонское кладбище, где среди полинявших пластмассовых венков лежит Мэри.
— Догоним, — сказал Невилл Глейзбрук.
— Можно угробить яхту, — предупредил Чарли. Ветер трепал его жесткие черные волосы так, что они лезли в глаза.
— Бог с ней, с яхтой, — махнул рукой Глейзбрук. — Как насчет спинакера?
Чарли пожал плечами:
— Это ваша мачта.
— Она сломается?
— Зависит от рулевого.
Глейзбрук перевел взгляд на меня.
— Я привык к строптивым судам, — произнес он. — Ну, давайте.
Погода была неподходящая для спинакера. Но Чарли прав: это мачта Глейзбрука.
Мачтовый и палубный матросы засуетились вокруг ускользающего треугольника на переднем конце. Хотя ветер дул с траверза, воды там хватало.
— Чушь собачья, — сказал я Чарли.
— По просьбе владельца, — отозвался он с непроницаемым лицом.
С резким треском ветер наполнил полотнище паруса. Пятидесятипятифутовый корпус "Урагана" сильно накренился на подветренный бок, судно пыталось выпрямить нос по ветру. Я навалился на штурвал, борясь с тоннами воды, бьющимися о руль. Из-под киля набежала волна, выпрямила судно, вернула его в фарватер. Я удержал его там.
Это было захватывающее плавание. Судно рвалось вперед, скользя на жестких крыльях белых брызг, которые с ревом и грохотом отскакивали от его гулких высоких бортов. Я чувствовал гигантский напор ветра в парусах. Его было даже слишком много. Все, что я мог делать, — это следить за темной волной, предвидеть ее и отпускать руль на миллиметр, чтобы удерживать судно в фарватере. Рули понемногу, говорил мой отец тогда, в Норфолке. Сейчас он гордился бы мной. Только попробуй налечь на руль, и эти гигантские молоты ветра, бьющие с северо-запада, выдернут из судна оснастку, как бутербродную палочку.
Мы обогнали "Громовика" с такой легкостью, словно бы он стоял на месте. И тут начались неприятности.
Лицо у меня болело оттого, что я все время косился по сторонам, пытаясь угадать, какую еще каверзу затевает море. Некоторые догадки приходили чудом, через подошвы ног и коленные суставы. Кое-что мне удавалось увидеть. Но ветер крепчал, а темнота сгущалась. И глаза больше ничего не различали. К десяти часам сила ветра достигла семи баллов, а волны превратились в горные массивы с острыми гребнями, которые швыряли к подножию белые водяные лавины. Мы два часа плыли со скоростью больше тринадцати узлов, что сильно превышало корпусную скорость, и это было великолепно. Но наверху у перил было темно и сыро, и отменным был только холод.
Впереди и по правому борту в небе виднелось легкое сияние. Кто-то обратил на него внимание. Еще кто-то заворчал. Может быть, заворчал от облегчения, потому что светилась атомная станция за мысом Аг, а это значило, что мы приближаемся к бую Ш-1, то есть к месту поворота. Полпути пройдено.
Невилл Глейзбрук появился снизу. Он сказал:
— Почти приехали.
Его сигара потухла на свистящем ветру. В кромешной тьме на миг сверкнул огонек зажигалки.
Нет, не совсем на миг.
Пламя вспыхнуло у меня перед глазами ярким кроваво-красным пятном. Вокруг пятна была черная, непроницаемая ночь. Следующая волна, поднимаясь, не блеснула передо мной. "Ураган" мчался по морю со слепым рулевым.
Руль вильнул, и яхта не попала в волну. Она споткнулась. Нос повернулся. Штурвал отчаянно завертелся, спицы заколотили меня по пальцам. Разворачивается, подумал я. Судно разворачивается. Ветер сбоку врезался в большой спинакер. Я вопил:
— Грот!
Палуба ходуном ходила под ногами. Внизу слышался грохот, громкий и гулкий, как от обвала. Люди что-то ревели. Палуба сделалась вертикальной, грот — большим белым треугольником, прижатым к черной воде.
— Спинакер! — орал кто-то.
Грот бессильно трепыхался. Спинакер, наполненный водой, удерживал судно в лежачем положении. Когда зрение вернулось ко мне, я увидел, что мачта облеплена людьми.
Ворот спинакера накренился на подветренную сторону и был на шесть футов в воде, море там бурлило, как вода в стиральной машине. Люди и мачты тянули фалы, пытаясь опустить парус.
Я обнаружил, что стою на покатой стене кубрика, которая приняла горизонтальное положение. Рядом со мной голос Чарли прокричал:
— Берегись!
В кубрике была вода. Должно быть, она льется в люк. Поэтому темная крупная фигура пытается отбросить крышку люка. Невилл Глейзбрук. Кто-то у мачты отчаянно завопил. Послышался тупой, тяжелый грохот, от которого весь корпус завибрировал, как басовая струна. Мачта быстро выпрямилась. Я обнаружил, что лежу на спине.
Невилл Глейзбрук не слышал предупреждающего крика. Когда палуба приняла горизонтальное положение, он как раз нагнулся. Я увидел, как его туловище бросило вниз, а ноги — вверх. Кое-как поднявшись на ноги, я ждал, что спасательный ремень удержит его.
Но на нем не было этого ремня.
Он покатился по палубе и сорвался прямо в ревущее море.
У меня сработал инстинкт. Я прокричал:
— Человек за бортом! — сорвал спасательный буй и швырнул в воду. Ветер выл, море ревело, но голоса смолкли. Внезапно все забыли о гонках. В темноте мерцал огонек буйка. Ветер пытался потопить его, относил в подветренную сторону, несмотря на его плавучий якорь. В животе у меня похолодело.
— У него есть спасательный жилет, — сказал Чарли.
Это он думал вслух. Когда такой ветер швыряет тебе в лицо такие волны, утонешь за десять минут, и никакой самый замечательный жилет не поможет.
— А траловые канаты? — спросил я.
— Спинакер еще за бортом.
— Блядство, — сказал кто-то. Не так просто вытащить спинакер на борт. Пока парус и все переплетение шкотов, вантов и фалов не будет на борту, нет смысла заводить двигатель, если только мы не хотим сломать винт.
Что-то ударилось о палубу у меня под ногами. Я посмотрел вниз.
У "Урагана" был открытый транец, так что при необходимости вода из кубрика стекала быстро. Там внизу что-то было, торчало в открытом конце кормы, вырисовываясь на фоне белой пластмассовой палубы. Я тупо уставился вниз, голова у меня была как будто набита цементом. Оттуда появился какой-то моллюск: щупальца, длинное темное тело. Оно начало скользить за борт, обратно в море.
Наконец в моих мозгах что-то сдвинулось. Я понял, что это такое. Я нагнулся и ухватился за этот предмет.
Что-то холодное и мокрое. Но все же это человеческая рука. Набежала волна, подбросила корму высоко в воздух. Рука была невыносимо тяжелой. Но я не выпускал ее. Теперь рядом был Чарли, он ухватился за предплечье. В транце появилась голова. Кто-то зажег большой фонарь. Мы увидели Невилла Глейзбрука, при внезапно загоревшемся свете его лицо было цвета гипса. Он был жив.
Я обнаружил, что снова действую как на автопилоте. Мы стянули с него одежду, оттащили вниз его дородное белое тело, укутали в хрустящие серебристые спасательные одеяла и влили в рот горячий чай.
— Дайте сигару, — сказал он. Кто-то протянул ему сигару. — Он взглянул на меня. — Хорошо, черт возьми, хоть у кого-то на этом судне есть глаза. У нас что, гонки или прогулка? — Он откинулся на койку. Его лицо сразу осунулось.
Повезло тебе, подумал я. Дьявольски повезло.
Я снова поднялся по трапу. После этого мы взяли три рифа на гроте, натянули кливер номер пять на фока-штаг и двинулись на мерцание буя Ш-1.
Мы обогнули его. Мы шли против ветра, в ревущей тьме по направлению к Бембридж-Ледж, следующей отметке, в шестидесяти с чем-то милях пути. Плечи у меня болели от штурвала, колени, казалось, вот-вот подломятся. Это от шока. Спинакер вывел нас вперед, а весь эпизод "министр за бортом" занял не более пяти минут. Чарли взял у меня руль.
— Пойди приляг на часок, — сказал он.
И действительно, больше я ни на что не годился. Я спотыкаясь пошел вниз.
Там все было белое и пластмассовое, мокрое от конденсации, ревущее, когда большой корпус подпрыгивал на волнах.
Я проглотил несколько таблеток глюкозы, забрался с кучей одеял на одну из верхних коек и натянул защитное полотенце, чтобы не скатываться на палубу.
Министр лежал на нижней койке, спеленутый, как мумия. Мои веки начали медленно и тяжело опускаться.
— Спасибо вам, — произнес голос внизу. Голос Невилла Глейзбрука. — Я бы не удержался. Я тонул. — Он засмеялся. — Ваш брат помогает мне в парламенте, а вы спасаете на водах. Ваш отец был бы доволен.
Судно было наполнено ревом моря, шумом ветра. Завеса сна мигом отдернулась.
— Мой отец?
— Я с ним работал, — сказал он. — После войны.
— Он не интересовался политикой.
— Нет. — Он замолчал, слышен был только дикий рев моря и ритмичный звон посуды в ящике. — Во всяком случае, парламентской политикой. Но Европа после войны... знаете ли, это было довольно странное место.
Я подумал о фотографии.
— Особенно страны Балтии.
Он усмехнулся иронично.
— Журналист, — сказал он.
Я спросил:
— Вы когда-нибудь говорили Кристоферу, что знали нашего отца?
— Он об атом не спрашивал.
— Каким он был?
— Я его толком не знал. Никто его не знал. Уж об этом он позаботился.
Я был разочарован. "Ураган" прокладывал себе дорогу в волнах.
— Он как-то сказал мне одну вещь, — продолжал Глейзбурк. — Он говорил о вас и о Кристофере. Он сказал, что вашему брату нужно столько помощи, сколько ему окажут, а вам — столько, сколько вы примете.
— И вы стали помогать брату.
— Он сам себе помог. Женился на моей дочери. — Голос его звучал не по-министерски. В нем была откровенность, которую я слышал у людей раньше в дурных, опасных местах — у мужчин и женщин, которые отчаянно напуганы. Они в таких случаях не считают нужным притворяться дальше, чтобы скрыть от себя правду. — Он был очень... полезен.
Я почувствовал, что мне хочется вступиться за Кристофера. Это было очень странное чувство.
— А какой именно работой вы занимались вместе с моим отцом?
— Этого я не могу сказать.
— А вы что-нибудь знали... о том, как он умер?
— Нет. Мы перестали общаться в середине шестидесятых.
— У меня есть фотография. Взгляните на нее. Может быть, вы кого-нибудь узнаете?
— Я — нет... — ответил он. Его голос стал невнятным. — Но, может быть, кое-кто из моих знакомых сможет.
— Я пришлю ее вам.
Через несколько секунд он захрапел.
Я лежал, глядя на крышу палубы; мне казалось, что вместо глаз у меня раскаленные докрасна мячи для гольфа. Насколько мне было известно, в 1950-е и 1960-е годы в Восточной Балтии действовало очень мало разновидностей политиков. Там были сталинисты. Были разрозненные группки балтийских национальных движений.
И еще были люди-призраки.
Глава 21
Мы выиграли гонки, обогнав остальных на пять миль. Кто-то по радио сообщил об этом газетчикам. Они ждали на краю пристани в Бертоне. Глейзбрук тряс мне руку и рассказывал им, что я не только выиграл для него гонки, но и спас ему жизнь. Когда мы подходили к берегу, его рвало, но когда он усаживался в черный "даймлер", его можно было принять за футболиста, отбывающего на очередную тренировку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33