А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Какая симпатичная вдовушка, а? – усмехаюсь я. Парьо сдержанно улыбается.
Я замечаю мои перчатки на батарее центрального отопления.
– А вот и то, за чем я вернулся! – говорю.
Я медленно надеваю их, поочередно глядя на двух моих собеседников.
Нет, тут явно что-то не так. От кого исходит витающее в этой квартире тревожное чувство? От педика? От человека в кожаном пальто? Оттого, что мы находимся в квартире человека, лежащего в настоящий момент в холодильнике морга? Или из-за этого расследования, которое таковым не является? От незаконно проводимых допросов, из-за которых Старик устраивает свои знаменитые жуткие нахлобучки?
Я вдыхаю сладкий воздух этой гостиной... Здесь стоит тяжелая и неприятная атмосфера.
Бальмен вел в ней внешне спокойную жизнь между старыми вещами и молодой «подругой» и, должно быть, был счастлив... Во всяком случае, настолько, насколько может быть счастлив человек... Особенно человек его возраста...
Вчера утром что-то произошло. Что?
Именно это я и хотел бы узнать... Просто так, из спортивного интереса. Из-за того, что я унюхал тайну, а я терпеть не могу нераскрытые тайны.
– Счастливо оставаться, месье и мадам, – говорю я ни враждебным, ни дружеским тоном. И поднимаю паруса.
Глава 4
На полчаса я забыл про воскресенье и его давящую меланхолию... (Согласитесь, что я изъясняюсь, как академик... да еще талантливый!) Но, открыв дверь дома, я встречаюсь с этим серым, типично парижским воскресеньем.
Я вздыхаю и закрываю дверь, так и не выйдя в нее. В моих серых клеточках появилась одна идея.
Подхожу к комнате консьержки, коротко стучу в стекло и захожу.
Она раскладывает пасьянс – обрюзгшая, старая, весьма отдаленно напоминающая женщину. В ее жилище пахнет грязью, едой и вином.
Она поднимает на меня желатиновый взгляд.
– Приветствую вас, добрая дама, – говорю я, садясь.
– Чего вы хотите? – рыгает она.
– Я бы хотел, чтобы вы положили эту десятку треф под валета, – говорю, – а червонную даму под ее бородатого мужа, а потом открыли бы пошире ваши уши и послушали меня...
Она смешивает карты, выражая тем самым протест против моего вторжения.
– Зря вы это, – говорю я. – Удача, она как бы знак судьбы, а с судьбой нельзя обращаться презрительно.
Но интеллектуальная болтовня выше ее понимания. Она издает ворчание, которое в переводе на нормальный язык должно означать нечто неприятное.
– Послушайте, мамаша, – заявляю я, – в жизни нужны разные люди. Вы консьержка, я полицейский... История учит, что мы созданы, чтобы договориться.
Старуха готова лопнуть... На ее усах остались капли вина, глаза мутные.
– Я не люблю легавых, – сообщает она.
– А я не влюбляюсь в консьержек, – отвечаю, – но работа требует общения с ними. Я бы хотел, чтобы вы мне немного рассказали о Бальмене. Давно он живет с маленьким гомиком?
– Да...
– Какую жизнь они вели вдвоем? Она смотрит на меня, не понимая.
– Они хорошо ладили?
– Конечно, черт возьми, раз вместе спали!
– Это ничего не доказывает. Они никогда не ссорились?
– Не знаю.
– К ним ходило много народу?
– Домой нет, только в магазин...
– Вы знаете человека в кожаном пальто?
– Месье Жанно?
– Вот именно, месье Жанно.
– Да, знаю.
– Он друг Бальмена?
– Да, друг... Они, кажется, вместе работали...
– Верно.
– Он сейчас здесь.
– Знаю. Я с ним только что разговаривал. Она показывает пальцем, похожим на «хотдог», на стоящую на буфете бутылку красного.
– Дайте мне ее! – приказывает она. Я протягиваю ей пузырек. Она зубами снимает пробку и наливает в свою кружку огромную порцию.
– Хотите?
– Нет, спасибо.
– Недостаточно изысканное для вашей глотки?
– Не в этом дело. Я как животное: пью только тогда, когда испытываю жажду... Испытываю я ее часто, но не сейчас. Следите за моей мыслью?
Нет, не следит. Она не могла бы проследить и за похоронной процессией улиток.
– Скажите, мамаша, ведь Бальмен был болен?
– Грудинкина лягушка.
– Грудная жаба?
– Да...
– У него часто случались приступы?
– Изредка.
– Кто его лечил?
– Его врач.
– Ну да, конечно. Было бы странно, если сапожник... А вы знаете фамилию врача Бальмена?
– Доктор Бужон.
– Он живет поблизости?
– На площади Терн.
– Спасибо за информацию. Это все, что вы имели мне сказать?
– Все!
Она приставляет к губам свой литр красного и присасывается к кружке. Мне остается только вернуться на свежий воздух, что, учитывая атмосферку в ее комнате, я делаю как можно быстрее и с большой охотой.
«Доктор Этьен Бужон, бывший заведующий клиникой Лаеннек...»
Какой-то шутник дописал под медной табличкой: «Бывший потребитель газа...»
Я поднимаюсь на нужный мне этаж зажиточного дома с красным ковром на полу и медными лестничными перилами. Замечаю двустворчатую дверь с медной табличкой, в точности повторяющей надпись на той, что внизу. Звоню.
Где-то в квартире начинает брехать собака.
Дверь открывается, хотя других звуков я не слышал, и передо мной оказывается невысокий мужчина лет пятидесяти с всклокоченными волосами, одетый в домашнюю куртку. Между его ног просовывается сплющенная морда боксера. Оба смотрят на меня с осуждением.
– Доктор Бужон?
– Это я.
Голос у него сухой, как треск чиркающей спички, глаза черные и холодные. На бледном лице написана скука. Настоящая морда для воскресного дня!
– Я пришел по поводу месье Бальмена, вашего пациента...
– Ему плохо?
– Уже нет, – говорю.
– Вы хотите сказать, что...
– Да, он умер. Вы не читаете газеты?
– Очень редко...
Он не кажется удивленным сверх меры. Правда, врачи никогда не удивляются смерти одного из своих пациентов. Их скорее поражает обратное!
– Могу я переговорить с вами? – спрашиваю я, предъявляя мое удостоверение.
Он бросает на документ быстрый взгляд, и выражение скуки на его лице усиливается.
– Входите! – говорит он.
Мы располагаемся в маленькой гостиной.
– Людовик Бальмен умер вчера незадолго до полудня... и обстоятельства его смерти не совсем ясны, хотя судмедэксперт вынес заключение: естественная смерть...
– Ну так что же?
Для врача есть всего одна истина. Он не понимает причины моего прихода, коль скоро его коллега считает смерть естественной.
– Чем конкретно болел Бальмен?
– У него была грудная жаба с осложнениями. Полагаю, его смерть была мгновенной?
– Именно так...
Он довольно усмехается.
– Черт побери!.. Я же категорически запретил ему любые усилия, какого бы рода они ни были. Но он вел сумасшедшую жизнь со своим красавчиком...
– С Джо?
– Да...
– Могу я вас спросить, что вы подразумеваете под сумасшедшей жизнью, доктор?
– Именно то, о чем вы думаете. Бальмену уже много лет назад надо было отказаться от бизнеса и... от любви. Но люди, очень дорожащие своей жизнью, обычно любят рисковать.
– Ла Брюйер! – говорю я.
– Что?
– Ла Брюйер сказал нечто в этом роде некоторое время назад.
– Здорово! Я и не знал, что полицейские так образованны! Я отвешиваю ему благодарственный поклон.
– Так все-таки почему вы пришли ко мне? – спрашивает он.
– Я хотел услышать от его лечащего врача, что Бальмен мог внезапно умереть.
– Тогда я вам повторяю: он не мог умереть иначе. Малейшее волнение, малейшее физическое усилие – и смерть ему была обеспечена...
– Малейшее волнение?
– По крайней мере, теоретически. Вы знаете, в нашей профессии теория играет главенствующую роль.
– Конечно. Скажите мне еще, доктор, раз вы лучше кого бы то ни было знали физическое состояние старика, если бы Бальмену грозила большая опасность и он испытывал бы сильный страх, он мог бы писать?
– Писать?
Я достаю из лопатника кусочек чека, на котором старик написал: «На помощь».
– Вот смотрите, – продолжаю я, – когда грозит такая опасность, что готов звать на помощь, то дрожишь, и даже крепкому человеку трудно что-либо написать, согласны?
– Мне кажется, так...
– Ладно. Если это трудно для здорового человека, то для хронического сердечника практически невозможно... А вот последние слова, которые Бальмен написал за несколько минут – можно даже сказать – секунд – до своей смерти...
– Действительно странно.
– Почерк четкий, твердый... Может перепуганный человек писать с такой уверенностью?
– Не думаю.
– Тогда следует согласиться, что Бальмен не был так напуган, как можно предположить. Но совершенно ясный смысл этих двух слов противоречит данной точке зрения...
Маленький врач пожимает плечами... Он вытягивает руку, гладит голову боксера.
– Разве что это написал не он...
– О, это он, – уверяю я, – я в этом не со...
Я закрываю свою большую пасть на двойной поворот и вытаскиваю угол конверта, на котором Парьо сегодня написал мне свой адрес.
Ой, ребята! Если б вы могли видеть Сан-Антонио! Зрелище стоит того, чтобы на него посмотреть! Моя дурость достигает размера горы Сен-Мишель или Шартрского собора...
Сличая два клочка бумаги, я констатирую, что на обоих надписи сделаны одним почерком.
Вывод: «На помощь» на корешке чека написал Парьо...
Кажется, у меня совсем съехала крыша. По-моему, я потерял мозги... Если найдете, просьба прислать их мне домой. Вознаграждение гарантируется.
Врач смотрит на меня.
– Что случилось?
– Ничего, – отвечаю. – Спасибо... Простите, доктор, я... И я бегу к входной двери, а боксер, нюхавший мои пятки, смотрит на своего хозяина с таким видом, будто спрашивает, съедобны ли мои яйца!
Глава 5
– Эктор ушел, – говорит мне Фелиси.
– Тем лучше, – отвечаю я.
– Ты хорошо провел день?
– Очень хорошо, спасибо, ма! Она не настаивает. Фелиси воплощенная сдержанность.
– Остались пирог, зеленый горошек и сыр. Пойдет на вечер, а? Если ты очень проголодался, я приготовлю фаршированные яйца.
– Я не хочу есть.
– Ты не болен?
– Можно же не хотеть есть и при этом не быть больным, ма... Запомни это раз и навсегда, иначе ты умрешь от тревоги...
Эта фраза действует на меня, как удар электрического тока.
Умереть от тревоги...
А от чего все-таки умер Бальмен?
От страха.
Да, чем дальше, тем лучше я вспоминаю его лицо, когда он отходил от железного козырька. Это было лицо человека, больного от страха... Само лицо страха...
Кого он боялся? Парьо?
Тогда почему тот написал на корешке чека призыв помощи?
Разве нападающий станет звать на помощь? Нет!
Следовательно, надо сделать вывод, что Парьо тоже был жертвой, что ему тоже грозила опасность... Ему грозила опасность, но он не мог об этом сказать! Он мог только писать... Так, значит, рядом был кто-то, кто следил за ними?
– О чем ты думаешь? – спрашивает меня Фелиси. Я спускаюсь на землю.
– О... О разных вещах, – отвечаю. – О странных вещах...
– О каких?
– Это история старика, умершего от страха, ма... У меня идиотское чувство, что человек, который его пугал, позвал на помощь... Вообще-то, он не позвал, а написал, что вроде бы показывает, что он тоже боялся... С этим вторым я сегодня разговаривал. Если бы ему было что сказать, у него была возможность сделать это... А он наоборот, пускал мне пыль в глаза... Как видишь, дело сложное...
Фелиси секунду размышляет.
– Я сделаю тебе фаршированные яйца, – решает она. – Пирог слишком тяжел для вечера!
В черноте мои мысли витают над постелью. Эти мысли прожорливы и ожесточены, как вороны.
Я хотел бы на секунду отогнать их и поспать, чтобы дать котелку отдых.
Но тяжелые черные мысли упрямо крутятся и крутятся... Маленький старичок, умерший от страха... Я снова вижу его белую физиономию, наморщенный нос, выступивший на висках пот. Он плохо себя чувствовал и начинал умирать посреди равнодушной толпы, на глазах у полицейского... А второй, в кожаном пальто, этот Парьо с его самообладанием?.. Какую роль он играл? Палача? Товарища по несчастью?..
Он друг старика Бальмена; они вместе работают больше десяти лет.
Деньги предназначались ему, чего он и не скрывает. Он сразу бежит сообщить об этом полиции... Не боится запачкаться...
Все заставляет меня думать, что это чемпион! Он расчетлив, составил весь план... Но это «На помощь» опрокидывает все расчеты!
Под металлическим козырьком этих двух можно было видеть только со спины, и то при условии, что тот, кто за ними следил, – если следил – стоял перед входной дверью. Я, ждавший перед окошком, ничего не заметил...
Человек, зовущий на помощь, нуждается в том, чтобы ему помогли. Он мог бы попросить помощи у дежурного ажана, у служащего, с которым вполне мог незаметно поговорить... Посреди народу им было нечего бояться!
И все-таки!
Я снова вижу в красках маленького педика, строящего из себя роскошную кошку в уютной квартире на бульваре Курсель.
Тоже странный персонаж. Скользит между пальцами, как намыленный... Прячется за фасадом своего порока и выжидает...
Он ждет наследства старика. Скорбит ли он? Нет... Он достаточно откровенен или недостаточно соображает, чтобы ломать комедию отчаяния. Он изображает интриганку, охотницу за наследством...
Зачем Парьо явился сегодня во второй половине дня к покойному антиквару?
Он не голубой, в этом нет никаких сомнений...
Все это крутится в моих мозгах, как в миксере. Прям центрифуга...
Бальмен, Парьо, Джо, толстая консьержка, маленький доктор, боксер, корешок чека! На помощь! На помощь! Литр красного. Смешайте все, взболтайте и подавайте в горячем виде! Тайны надо всегда подавать очень горячими.
Я засыпаю, просыпаюсь и верчусь на своей кровати. Пружины громко протестуют...
Голос Фелиси:
– Не можешь заснуть? – Нет, ма...
– Наверное, из-за фаршированных яиц. Я положила слишком много соуса!
Фелиси, как вы знаете, находит «желудочные» объяснения всем проблемам своего единственного и любимого сына.
Мне наконец удается отправиться в страну снов, и, когда я просыпаюсь, уже белый день.
В конце концов, может быть, на меня действительно плохо действовали фаршированные яйца. При солнечном свете все кажется мне намного проще... Не то чтобы правда проще, но прояснить дело вполне реально.
Бог создал тайны, чтобы полицейские их раскрывали, и правильно сделал...
Я надеваю халат и спускаюсь на кухню, где меня ждут отлично поджаренные тосты. Фелиси просто волшебница. Горячий, аппетитно пахнущий завтрак всегда ждет меня как раз в тот момент, когда я вхожу в кухню.
– Есть почта, ма?
– Счет и выписка с твоего банковского счета...
Именно то, чего не надо было говорить!
Веселый аккордеон, игравший во мне, внезапно замолкает.
Я смотрю на маленький желтый конверт, присланный из банка, и бросаюсь к телефону... В нашем пригороде он еще настенный, как в деревенских бистро.
– Ты не будешь завтракать? – стонет Фелиси.
– Одну секундочку, ма...
Голос шефа! Чистый, как рукопожатие...
– Доброе утро, Сан-Антонио.
Нет нужды представляться. Когда он снимает трубку, его чутье сразу подсказывает ему имя звонящего.
– Привет, патрон. Есть новости?
Каждое утро на прошлой неделе я молил небо, чтобы он ответил мне утвердительно, но сегодня мои молитвы обращены в другую сторону.
– Да, – отвечает он. – Я как раз собирался вам звонить. Во мне что-то екает.
– А!..
– Вы вылетаете в Чикаго, – говорит он. Мой рот в одну секунду раскрывается размером с автомобильный туннель!
– В Чикаго?!
– Да... Я прикажу приготовить ваши документы. Вы отправляетесь послезавтра. Зайдите завтра ко мне, я введу вас в курс дела.
Он кладет трубку.
В Чикаго...
– Есть новости? – эхом спрашивает Фелиси, опасающаяся, что ее стряпня остынет.
– Послезавтра я вылетаю в Штаты!
– О господи! – стонет она. – В такую даль! Я щелкаю пальцами.
– У меня остается сорок восемь часов, чтобы заняться моими друзьями, – решаю я.
– Какими друзьями? Я смотрю на нее.
– Да так, есть тут кое-кто...
Она не настаивает. Я листаю телефонную книгу и лихорадочно набираю нужный номер.
Долгие гудки, наконец трубку снимают, и голос, похожий на шум вытекающей из ванны воды, спрашивает:
– Кто это?
– Вчерашний полицейский, мадам. Вы меня помните?
– Гм!
Я принимаю этот звук за выражение согласия и продолжаю:
– Если придет почта на имя Бальмена, не относите ее педику, а отложите для меня, понимаете?
– Гм!
Я кладу трубку.
Фелиси следит за мной глазами спаниеля.
– Поторопись, а то завтрак совсем остынет.
– Одну секунду, ма.
Я набираю третий номер – полицейского управления.
– Соедините меня с инспектором Шардоном. Некоторое время я жду. Уязвленная Фелиси уносит мою чашку с кофе на кухню, чтобы подогреть его.
Наконец Шардон ревет «алло», пытаясь разом проглотить штук пятнадцать орехов, забивающих его рот.
– Не торопись, толстяк! – смеюсь я. – Если ты задохнешься, в Париже одним бочонком станет меньше... Он заканчивает свое глотательное движение.
– Прощу прощения, господин комиссар... Как ваши дела?
– Хорошо. А как твое расследование?
– Мое расследование?
– Смерти моего жмурика.
– А! Так дело ж закрыто... Как вы знаете, тип ум нормальной смертью!
Мне очень нравится это выражение: нормальная смерть. Как будто смерть бывает нормальной!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11