А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Интересно, правда, как им удалось объяснить своим заказчикам, что прошлое задание не было выполнено?
«Дебил» тем временем подошел к окну и выглянул во двор.
– Слышь, а вдруг опять утечка газа на лестнице?
– Я бы учуял, – отозвался «садист». – Я и в прошлый раз почуял запах, еще когда мы к дому подходили, только говорить не хотел, думал – ерунда.
– Ну-ну, – с иронией взглянул на него шеф. – А чего же не сказал?
– А чего говорить-то?
– Значит, сейчас ничего не почуял?
– Все вроде – норма, – затряс головой «садист».
– А по-моему, это было колдовство, – заявил «дебил». – Она нас сверху засекла и загипнотизировала. Ведьма она, вот что. Как входили, помню, а дальше будто меня по голове ударили.
– Пыльным мешком тебя ударили.
Шеф только взглянул на подручных, не говоря ни слова.
Савва видел, что ему было очень не по себе, а попросту говоря, он боялся. Причем не ножа, не пули, не ментов, а чего-то непонятного, иррационального, и от этого ему было в сто крат страшнее. Он не мог объяснить, почему сорвалось прошлое задание.
«Как же ты, братец, дошел до жизни такой?» – подумал Савва, рассматривая душу главаря, которая не была испорченной вконец, как у того же «садиста». У «дебила» душа была тоже еще ничего, но зато были крепко заблокированы области, связанные с интеллектом и развитием способностей. Но у главного вроде все было нормально. Что же это? Он попытался настроиться на волну мыслей человека, стоявшего сейчас с доверенностью в руках, готового при помощи пыток заставить женщину отказаться от всего, что у нее есть. Сначала ничего не получалось, то ли у главного не было никаких оформленных мыслей, то ли Савва не мог пустить свое сознание параллельно. Наконец появились смутно связанные обрывки: «Дерьмо все… Никогда больше… Кретины… Вот только долг верну, и все… Не отпустят, сволочи… А этот подонок Борька… ненавижу… Скорей бы… Лучше бы она не пришла… Все равно снова… Скорей бы… Взять бы пушку и завалить этого подонка Бельды и его хозяина! Господи, за что?»
Савва внутренне усмехнулся. Он понятия не имел, кто такие Борька Бельды и его хозяин, но видел, как они, бедные, просчитались, выбирая начальника своей боевой группы. Тесты хоть бы, что ли, какие-нибудь проводили психологические. Удивительно, что эта группа вообще могла работать. Начальник – сомневающийся во всем, мягкотелый, хотя тщательно это скрывает, один подчиненный – клинический идиот, второй – садист и психопат. Этот самый неудачный: такие-то первыми открывают огонь во время мирных стрелок, убивают без необходимости и вообще совершенно непредсказуемы.
Он закрыл глаза и подумал об Ольге. Вопреки ожиданиям бандитов, она сегодня задержится минут на двадцать.
Что ж, тем лучше, будет время с ними обстоятельно поработать. Надо успеть, чтобы к тому времени, когда она вернется, все уже было чисто. И может быть, даже и не рассказывать ей о том, что произошло.
Савва стоял и смотрел на троих бандитов, которые сидели в нескольких шагах от него, не замечая его присутствия.
Никакого волшебства здесь не было. Савва не становился бесплотным духом и не натягивал на голову шапку-невидимку, просто он умел делаться незаметным, неброским. Так животные не видят добычу, которая затаилась и не движется, но стоит ей пошевелиться, как она тут же выдает себя. Человек тоже во многом животное, и его зрение так же выборочно. Тут, конечно, мало того, чтобы только не шевелиться, нужно представить себя самого пустым местом, предметом обстановки, мебелью, чем-то неодушевленным. Но еще важнее воздействовать на мозг наблюдателя, чтобы он тоже не захотел тебя увидеть. Савва научился это делать давно, в первый раз испытал свое новое умение на медведе, а во второй – в той самой камере предварительного заключения, куда его забрали для выяснения личности.
Кныш и Ржавый
Его впихнули в душную узкую камеру, где, как ему показалось, не было места не только чтобы лечь, но даже сесть. Как потом оказалось, там обычно живало от девятнадцати до двадцати трех человек. Держал камеру татуированный с ног до головы вор в законе Ржавый, человек, внушавший страх даже бывалым ходокам.
Попав в камеру, Савва не испугался, нет. Старик внушил ему, что страх – чувство плохое л пустое. Ведь хуже смерти ничего случиться не может, а если ее не боишься, то места страху не остается.
Но такое скопление людей, излучавших беду, страдание и агрессию, заставило его замереть. Надо было разобраться в окружающем, а для этого требовалось время.
Савва стоял у самой двери, там, где его оставил вертухай. Заключенные посмотрели на захлопнувшуюся дверь и продолжали прерванные на миг занятия: на нижних нарах резались в три листа самодельными картами, кто-то спал, кто-то сидел, погруженный в свою думу, двое наверху еле слышно переговаривались.
– Чего он приходил-то? – лениво спросил кто-то сверху.
– А хрен его знает, – проворчал один из игравших. – На тебя полюбоваться захотелось. На твою дивную рожу.
– Ты, падла, на что намякиваешь? – неожиданно взбеленился вопрошавший. – Ты, сука, знаешь ли, с кем говоришь?
– С тобой говорю, – как ни в чем не бывало ответил игравший и сделал ход. – А я вот так, по дамам!
В следующий миг перед ним оказался спрыгнувший сверху. Это был парень-коротышка, но с непропорционально длинными и мощными руками и очень широкоплечий. Казалось, его нарочно приплюснули. Такими выглядят герои широкоформатного фильма, спроецированного на узкий экран. Но, судя по ширине плеч и массивности таза, силой он обладал звериной. И душой такой же, сказал бы Савва, если бы старик не научил его уважать зверей и не поминать их лихом даже просто так, к слову.
Непонятно было, чем его так обидели слова игравшего, но он, не говоря больше ни слова, ударил обидчика в лицо. У игравшего, мужика лет тридцати пяти, хлынула носом кровь. Савва отчетливо видел, что вид крови не только не утихомирил коротышку, но, напротив, вызвал в нем прилив дикой ярости. Он стиснул зубы и начал бить мужика с иступленной ненавистью. Игравшие вскочили, бросив карты, которые разлетелись по грязному полу камеры. Всем миром навалились на крепыша, но тот вмиг разбросал нападавших.
– Хватит! Разойдись! – раздался властный голос, принадлежавший, как Савва узнал впоследствии, вору в законе Ржавому. – Эй, Кныш, хватит там!
Но Кныш его как будто не слышал. Савва видел, что у коротышки начинается нечто вроде припадка и что он не видит и не слышит ничего, охваченный единственным страстным желанием – бить, кромсать, убивать.
– Помогите, жизни лишают! – крикнул мужик. Кныша пытались оттащить, но припадок придал ему поистине нечеловеческие силы.
– Хватит, я кому сказал. – Ржавый пошел прямо на бесноватого коротышку.
Обычно одного слова хозяина камеры, известного вора в законе, было достаточно, чтобы прекратить бузу, но в Кныша как будто бес вселился. Ржавый медленно, с достоинством приближался, перекатывая за щекой бритвенное лезвие. Все знали, что этим оружием он владеет виртуозно. В камере затихли. Все ждали страшной развязки. Если Кныш еще раз рыпнется, в следующий же миг его горло перережет острое лезвие, или, если Ржавый решит проявить милосердие, коротышка лишится глаза.
Но тут случилось то, чего никто в камере, кроме Саввы, не мог даже предположить. Коротышка с невероятной силой дернулся, освободился от захвата, которым его держали двое заключенных, и рванулся на Ржавого. Такого никто не ожидал. Это был бунт против пахана, против авторитета. Кто бы мог подумать, что уродец Кныш способен на такое. Все были уверены, что Ржавый легко отметелит бунтаря, а может, и вообще лишит его жизни. Но случилось непредвиденное: в руках у Кныша оказалась заточка. Ее раньше у него никто не видел, видно, он ее держал для особого случая. Еще миг – и маленький, но крепко сбитый Кныш бросился на вора. На Ржавого летели шестьдесят кило железобетонных мышц, вооруженных заточкой и управляемых единственным страстным стремлением – убить.
Ржавый успел бросить бритву, но та лишь полоснула коротышку по лбу, оставив глубокий порез. Рана оказалась кровавой, но не смертельной, и Кныш замешкался лишь на долю секунды. Ржавому хватило ее, чтобы молниеносно отскочить к двери, готовясь к контратаке.
Вся камера, затаив дыхание, следила за поединком. Ибо эта была не простая драка, пусть даже не на жизнь, а на смерть, это была революция, свержение власти. И чем она закончится, было пока непонятно, однако тот факт, что Ржавый не сразу дал отпор, уже говорил о многом.
Кныш сделал выпад, целясь заточкой прямо в горло авторитета, но тут произошло нечто совсем уж неожиданное. Вооруженная рука как будто беззвучно наткнулась на невидимую, но непроницаемую преграду. Коротышка крикнул страшным голосом и повалился на пол, закатив глаза. Ноги и руки его еще несколько раз конвульсивно дернулись, но вскоре затихли. Заключенные, не двигаясь со своих мест, завороженно смотрели на бесчувственное тело Кныша, распростертое на грязном полу камеры. Кровь текла из глубокой раны на лбу, постепенно заливая самодельные карты, разбросанные тут же.
– Совсем порешил, – наконец прошептал кто-то. Внезапно от стены у двери отделилась тень, вернее, высокий и очень худой человек в очках.
– Надо кровь остановить, – сказал он. – Есть что-нибудь, тряпка какая, не очень грязная?
Говорил он тихо, вполголоса, но в камере стояло такое гробовое молчание, что его голос прозвучал оглушительно громко.
Потрясенные зэки молчали. Наконец тот самый мужик, с которым Кныш начал скандалить, сказал:
– Так рубаху порви на нем.
– Да, действительно.
Человек-тень разорвал рубаху Кныша, но перевязывать рану не стал, а склонился над ней и как будто зашептал что-то. Он говорил очень тихо, и слов никто разобрать не сумел. Но кровь, только что заливавшая квадратное лицо коротышки, заметно пошла на убыль, а затем и вовсе остановилась. Человек в очках провел обрывком рубашки по лбу: рана больше не кровоточила.
Зэки вздохнули от изумления.
– Господи, – сказал мужик, с которого все началось.
Человек в очках положил ладонь на лоб Кныша и держал минуты две-три, а когда отнял руку, рана выглядела уже совсем по-другому, как будто даже начала затягиваться.
– Ты кто будешь? – первым отошел Ржавый.
– Савва, – ответил человек-тень.
– Морозов, что ли, Савва-то? – хмыкнул вор, чтобы показать, что он не потерял самообладания.
– Пусть Морозов, – согласился Савва.
– Ты по какому тут случаю? – продолжал спрашивать Ржавый, возвращаясь к чуть не утраченной роли держателя камеры. Авторитет обязывал его ничему не удивляться, даже когда новый человек появляется внезапно сам собой, как будто пройдя сквозь стену.
– Нарушение паспортного режима, – спокойно ответил Савва, глядя вору прямо в глаза. – И для установления личности.
– Ясно, значит, и сам никто, и звать никак, – улыбнулся вор. – Да ты садись, Морозов, присаживайся. Эй, – крикнул он, – манатки Кныша сбросьте там, его место занято.
Мужики немедленно исполнили приказание, и немногочисленные пожитки все еще бесчувственного Кныша оказались сброшенными на пол.
– Кури, – предложил Ржавый Савве.
– Спасибо, – ответил тот просто. – Я не курю.
– И не пьешь? – спросил вор.
– Пью, – кивнул Савва. – Воду пью, квас, взвар, даже молоко иногда.
– Ну ты шутник! – захохотал Ржавый, и все зэки также с готовностью заулыбались. – А как насчет женского полу?
– Нормально, – пожал плечами Савва.
Он хотел прибавить, что душа не имеет пола, но не стал.
– Ну-ну, – сказал Ржавый и замолчал.
Парень был странным, каким-то совсем чудным, но не опасным. Вор так до конца и не мог понять, как тот очутился у них в камере. Не сквозь стену же он прошел. Ржавый повидал на свете немало и знал, что в жизни случается много всякого необъяснимого, но сквозь стены все-таки живые люди не ходят. А потому он сообразил, что нового обитателя камеры привел вертухай, но новичка по какой-то причине никто не увидел, вернее – не заметил. Это было странное, но все-таки самое разумное объяснение. Ржавый, может быть, и отмел бы его как неосновательное, но он один знал, как близок он сам был к смерти, когда Кныш бросился на него с заточкой. Он не успел бы увернуться и понимал это. И не он повалил разъяренного коротыша. Значит, это сделал Савва, больше было некому. Он спас Ржавому не только жизнь, но и кое-что куда более дорогое – авторитет. Потому что без авторитета его жизнь стала бы такой, что смерть показалась бы слаще. И он знал, что Савва это тоже знает.
Ржавый снова посмотрел в глаза новенькому. Но темные глаза смотрели спокойно. Опасности в них не было.
Ржавый не стал бы авторитетом, если бы не обладал тонкой интуицией. Он нюхом чувствовал предателей и наседку определял сразу, с первого взгляда. А особенно хорошо у него было развито чувство опасности, которое не раз спасало ему жизнь. Так вот Савва был не враг, а друг. Это Ржавый знал точно. И не просто друг, а еще и такой, что не станет впоследствии тащить одеяло на себя.
– Не куришь, значит? Ну-ну, – снова задумчиво повторил Ржавый. Он обвел глазами камеру. Зэки сидели молча и ждали, что он сделает дальше. А делать что-то было надо. Например, взять и удавить этого Савву Морозова. Деяние жестокое, но сильно укрепит авторитет, который все-таки сильно пошатнулся. Или? Он снова посмотрел на Савву.
– Какой-то ты непримечательный. Или слово волшебное знаешь? Тебя ведь вертухай привел? А мы тебя не увидели. Как ты это объяснишь?
– Плохо смотрели, – пожал плечами Савва и вдруг сказал:
– А вы, Василь Палыч, зря так на меня.
Все остолбенели. Откуда этот новенький мог знать Ржавого по имени-отчеству? У воров так обращаться было не принято. Значит, узнать это он мог только от ментов или следаков, а следовательно, он и есть самый настоящий подсадной. Это ж надо так проколоться! На лбу себе бы лучше написал красными чернилами: «Стукач». Ржавый нахмурился.
– А мое имя-отчество тебе кто сказал? – спросил он.
– Никто, – ответил Савва. – Я подумал, что вас зовут Василь Палыч, – он внимательно посмотрел на вора, – Горюнов. Так?
– Так-то так, – сказал Ржавый. – Только лучше бы ты этого не знал. Жил бы дольше.
– Вы мне не поверили, а зря, – покачал головой Савва. – Вы вот сейчас думаете, как меня лучше убрать: самому придушить, что, конечно, вам будет нетрудно, или напустить на меня Звонаря с Татарином. Вы склоняетесь ко второму – и знаете почему? Потому что вам меня жаль.
Этого уже никакие вертухаи знать не могли. Неужели мысли читает?
– Нет, – покачал головой Савва. – Я не читаю, я угадываю. Иногда получается, обычно нет. Для этого специальный настрой нужен.
Ржавый впился глазами в глаза Саввы и подумал: «Ну и что мне с тобой делать?» Думал он медленно, по слогам, громко, как если бы разговаривал с глуховатым ребенком.
– Ржавый, – сказал после долгого молчания Савва уже совсем другим тоном, – проблема есть. Что с Кнышем делать? Он ведь оклемается скоро, а злобу он на всех затаил. Доверять ему нельзя. Ждать он будет сколько нужно, но потом обязательно снова попытается до вас добраться.
– Пришить подлеца, – проворчал вор, который понял ход мысли Саввы: отвлечь сокамерников и перевести их внимание на внешнюю проблему.
– Можно иначе, – задумчиво сказал Савва.
– Опустить, что ли? – не понял Ржавый, но, подумав, кивнул:
– Хорошая мысль. И зубы все повыбить. Будет всю жизнь сидеть у параши.
– Да и это не обязательно, – сказал Савва. – Погодите, я посмотрю, что с ним.
Он поднялся с нар, и в этот самый момент коротышка ожил. Он открыл глаза, перевалился со спины на бок и ненавидящими глазами уставился на Савву.
– Самого опущу, – хрипло сказал он. – Только подойди.
По-видимому, он пришел в себя давно, но не показывал виду, чтобы прояснить ситуацию.
Савва остановился, снял очки и медленно, тихо проговорил:
– Спать.
Кныш сопротивлялся, пытался встать, но упал на пол как подкошенный. По камере прокатился вздох. Савва подошел вплотную к распростертому на грязном полу человеку. Сейчас тот спал, и его тонкие оболочки пришли в относительно спокойное состояние. И все же даже во время сна было видно, как ужасно они искорежены. Савва пошел глубже: комковатая, изъеденная ненавистью и страхом душа не имела даже просвета, она, казалось, целиком состояла из бурых комьев. Не было и намека на присутствие в этом человеке любви, и любви к себе, без которой и никакая иная любовь невозможна. Кныш шел по жизни с чувством: «Я говно, но и вы не лучше меня». Существование его было мукой и пыткой, какой и врагу не пожелаешь. Он люто ненавидел мир и людей, и мир отвечал ему тем же. Главной целью его было растоптать другого, сделать его еще хуже себя.
Савва поднялся, опустив руки. Тонкие сферы, душу, индивидуальность (как ни назови) этого человека нельзя было ни исправить, ни подправить. Можно было только стереть все или практически все и самое важное занести заново.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40