А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

.. Я опускалась… Опускалась… Совершенно расслабившись и не испытывая ни малейшего желания вдохнуть. Тело словно плыло в замедленном времени, потом в какой-то момент зависло в невесомости и стало заваливаться на бок.
Я решилась и открыла глаза. Мне даже понравилась размытая полупрозрачность этого странного мира, и, если бы не ледяной холод, я бы нашла силы восхититься зеленоватым оттенком расплавленного солнца — такого далекого, что сразу успокоилась: уже не выплыть.
Делая в мокрой невесомости огромные шаги и помогая себе при этом руками, я кое-как выровнялась и даже продвинулась вперед, выпуская пузырьки воздуха. Кровь в висках пульсировала в чужом для этого медленного мира ритме и отвлекала. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я дернулась, вытолкнулась вверх, в яркое свечение мартовского солнца и помимо воли глубоко вдохнула.
Похоже, мое тело совершенно не собирается тонуть. Ладно, куда ты денешься, вон уже руки не двигаются, и пальцы так закоченели, что кажутся переломанными. Нырнуть еще раз, что ли? Расслабляюсь и медленно опускаюсь под воду. Интересно, если замерзать в поле под деревом или в воде, ощущения одни и те же? В воде интересней. Вон впереди что-то чернеет, пойду туда.
Растягивая ноги почти на шпагат, помогая себе руками, я, однако, двигаюсь под водой уже еле-еле, в грудь вонзились тысячи иголок, они стараются пробраться по молочным протокам поближе к сердцу и заколоть его. Если уж мне уготовано не утонуть, а замерзнуть в холодной воде, может, высунуть голову и смотреть при этом на небо? Так и сделаю, вот только разгляжу поближе, что это зацепилось за утонувшую корягу… Ну еще один шажок!.. Интересно, а мозгам бывает холодно?
Я вижу сначала руку, похожую на руку манекена из залитой искусственным светом витрины — такая она бледно-желтая, потом металлический чемоданчик в этой руке — почти квадратный кофр, потом часы на запястье, потом блестящую “молнию” куртки, потом странную черную щель, из которой торчит разрез трубки, а когда понимаю, что это перерезанное горло, что голова завалилась назад — такой вот глубокий разрез, — забываю, что я под водой, и ору.
То есть, конечно, я пыталась заорать. Я, наверное, даже могла бы запросто свалиться в обмороке, если бы в этот момент, наконец, не начала захлебываться и тонуть.
— Вы должны выпить двести граммов водки и спеть песню.
…Я шла по берегу одна, светила полная луна, и лодочка в волнах плыла, как птица в облаках, а на… — Любую песню, можно про елочку!….а на дорожке серебра играла в прятки детвора, топила звезды, ела мед, звала к себе… Не мой черед… А-а-а-р-р-р…
Это меня стошнило. Задумчиво разглядываю лужицу на линолеуме. Пожалуй, тут будут все двести граммов.
— Смотрите на меня! — рассерженно требует кто-то рядом.
Поднимаю голову.
— Вы меня видите?
Киваю и вытираю уголком жесткого одеяла подбородок.
— И как вы думаете, кто я есть такой? Лицо напротив скалится желтыми зубами и поблескивает толстыми стеклами очков.
— Что? Никаких версий? Ладно, ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов. Ваше имя и фамилия?
Я задумываюсь. Лучше было этого не делать. В голове одновременно всплывает несколько имен, одно из которых — Леопольд. Я раздвигаю подмокшее кое-где одеяло и осматриваю себя. Так, Леопольд не подходит. Тогда…
— Мо-на Ку-ку… Кукулевс-с-с..
— Громче!
— Мона Ку… Кукулевская.
— Так, запишем… Мона, а потом? Сколько “ку-ку”?
— Одно “ку-ку”.
— Отлично. Как себя чувствуете, Мона?
— Можно я выну прокладку?
Не дожидаясь ответа, закрываюсь одеялом и кое-как достаю прокладку из сопротивляющихся мокрых рейтуз и трусов. Стало намного легче, теперь уже не кажется, что у меня между ног превращается в гель половина Оки. Оглядываюсь в поисках урны, не нахожу ничего подобного и вопросительно смотрю в удивленное лицо.
— А вы бросьте на пол, — советует лицо.
Бросаю. Нет, так не годится. Уж очень странно она смотрится даже рядом с только что вылившейся из меня водкой. Осторожно задвигаю прокладку под лавку ногой в мокром носке и интересуюсь:
— Вы — спасатель на водах?
— Какие еще версии будут?
— Постовой на мосту? Или этот… ефрейтор по надзору за военнослужащими?
— Где ваша одежда?
— Я ее отдала ограбленной женщине.
— А документы?
— И паспорт тоже.
— Сказать вам, кто я?
— Как хотите…
Щеки разгорелись, в желудке тоже начался пожар. Не все вылилось.
— А все-таки, как вы думаете? Вы пришли на мост, разделись, прыгнули в воду, а когда открыли глаза, увидели меня. Ничего на ум не приходит? А тем не менее это банально. Уясните только, вы — там, где и хотели оказаться! — радуется смешной человечек, присев передо мной на корточки.
— Вы хотите сказать, что я на дне реки? Не мой черед…
— Нет, еще дальше!
— Что, вообще?.. Я умерла?
— А вы разве не этого хотели? Посмотрите вокруг! Что вы видите?
— На рай не похоже, — осматриваюсь я.
— Самоубийцы в рай и не попадают. Но это еще и не ад. Это предварительное чистилище.
Я сижу в длинном коридоре, уставленном вдоль стен лавочками. Множество дверей с табличками, некоторые открыты, из них снуют туда-сюда люди в белых халатах, у окна — установка с перевернутым вверх дном баллоном с водой. Вдоль стены короткими мелкими шажками ползет странное существо в халате, неся перед собой на весу загипсованную руку. Больница… Уже совершенно согревшись в одеяле, я откидываюсь назад, прислоняюсь затылком к стене.
— Я видела этот фильм, и он мне понравился. Но я — не Депардье, а вы — не Полянский. Прекратите изображать бога.
— Не сопротивляйтесь, — улыбается человечек внизу. — Вы что, думаете, можно утонуть и не умереть? Пойдемте в кабинет. Я покажу вам снимки вчерашней расчлененки. Такое увидишь только в аду. Молодая мамаша разрезала на куски своих детей, аккуратно разложила части по пакетам и выкинула все на помойку. И вы станете меня убеждать, что мы с вами живы? Мы давно на том свете, дорогая моя Мона Кукулевская, и подтверждением тому служит ваш чемоданчик.
— Мой — что?..
— У вас в руках был чемоданчик, вот, пожалуйста, узнаете?
Человечек встает, тянет меня за руку к себе, я встаю, он подталкивает меня в спину к ближайшей открытой двери. Я делаю несколько шагов совсем неуверенно, хорошо, что он поддерживает меня сзади, я почти разучилась ходить. В небольшом кабинете на столе — раскрытый металлический чемоданчик. У стола стоит молодой человек с готовностью к подвигам на веселом лице.
— Проходите. Это оперуполномоченный отдела по розыску пропавших, по-простому опер. Мы пытались выяснить вашу личность, вскрыли чемоданчик, кстати, вы делали его на заказ? Наши специалисты похвалили замки. Они их открывали почти час. Узнаете?
— Я впервые вижу этого человека.
— Смотрите на чемоданчик!
— А почему я должна его узнать? — Пошатнувшись, добираюсь до кушетки, застеленной коричневой клеенкой, и сваливаюсь на нее. Я узнала этот чемодан, более того, я вдруг подумала, что даже предположительно знаю мужчину, который его держал в руке под водой. Только вот, какая жалость, я совершенно не представляю, как объяснить это все смешному прихрамывающему человечку, возомнившему себя богом? “Этот чемоданчик принадлежит крашеной блондинке, которая ходит в моей одежде и с моим паспортом, а украл его превосходный любовник-авантюрист, который потом выпрыгнул из поезда у моста”.
— Потому что он был у вас в руке, когда вы бултыхались в речке. Вы не отпускали его, даже когда из вас выливали воду и делали искусственное дыхание. И в “Скорой помощи” не отпускали, вот только тут врачи кое-как его вытащили. Неужели не узнаете? Такое дорогое изделие, вы только посмотрите, как все точно подогнано, какие клапаны, прокладки! Вода прошла внутрь только в одном месте, вот тут, видите?
Я встаю, подхожу к столу, закрываю пустой чемодан, осматриваю его в закрытом виде, до кушетки не дойти, падаю на ближайший стул и честно отвечаю:
— Да. Узнаю.
— Прекрасно, тогда вы должны помнить и о его содержимом!
— А вот это, извините, трудно объяснить, но я…
— Понимаю! — кричит прихрамывающий человек в очках. — Все понимаю. Сейчас вам оперативник все объяснит. Петя!..
Закрываю глаза. Отлично. Сейчас мне назовут имя блондинки (она же говорила, что в украденном чемодане были ее документы и деньги), спросят, почему в этих документах нет ни слова о Моне Кукулевской и откуда у меня куча денег. А должна быть куча, должна… Иначе зачем тогда было его красть?
— Дайте чаю, — прошу я.
Хорошо бы успеть выпить пару чашек перед тем, как меня арестуют.
— Петя! — приказывает хозяин кабинета.
Оперативник, уже набравший воздуха для подробных объяснений, разочарованно идет к тумбочке у окна и тычет в розетку вилкой чайника. Пока чайник шумит, мы все молчим, я читаю табличку на открытой двери: “Зав. отделением Гринько П.П.”, опер Петя достает из тумбочки стакан.
— Два стакана, — говорю я.
Он смотрит на своего начальника с раздраженным недоумением, но достает еще один стакан. Бросает в каждый по пакетику чая и по три… о, по четыре куска сахара! Вероятно, выгляжу я совсем хреново. Спасибо, Петя…
— Сначала я подумал, что вы парикмахер по вызову! — не выдерживает паузы хозяин кабинета. — А Петя говорит…
— Я сразу сказал, что набор ножниц, ножей, пилочек и шлифовальный станок сделаны на заказ из дорогого металла, — подхватывает Петя. — Это делали не у нас. В Германии?
Я пожимаю плечами, шаря глазами по столу, чтобы понять, о чем они говорят. Особенно меня напрягает словосочетание “шлифовальный станок”. Неужели я в полном беспамятстве вытащила из руки мертвеца чемодан с набором инструментов фальшивомонетчика?!
Петя убирает несколько толстых папок в шкаф, освобождая ближайшую тумбочку, подтаскивает ее ко мне поближе и даже размешивает с замедленным показным терпением сахар в обоих стаканах! Я вдыхаю запах чая, осторожно протягиваю левую руку, обхватываю стакан и жду, пока тепло дойдет до сердца. Пока я греюсь и пью чудовищно сладкий чай, Поспелов Кузьма Ильич (он наконец представился и оказался следователем по особо важным делам из Москвы) и местный оперуполномоченный Петя, с выражением злорадства на лице, подробно объясняют мне, что они нашли в металлическом чемодане и кто я такая есть вообще.
Итак. На столе возле открытого чемоданчика лежат: три женских парика из натуральных волос, накладные усы и борода, шесть тонких резиновых масок с разными конфигурациями носа и надбровных дуг, два набора дорогой косметики, восемь шприцев, четыре упаковки с подкожным силиконом, две баночки крема разных тонов, два баллончика аэрозоля с жидкой кожей — “для белых людей и для нефов”, как объяснил Петя; в металлическом контейнере, похожем на небольшой термос, оказывается, хранится ядовитейшая концентрированная кислота — “десяти литров этой разведенной жидкости достаточно, чтобы тело в ней растворилось без остатка!”; упаковка резиновых перчаток, растворитель для органического материала, пластмассовая коробочка с линзами для глаз трех цветов и еще одна — с накладными ногтями; кисточки, салфетки, вазелин, спирт, ацетон…
— Вот, можете ознакомиться, я составил полный список! — Петя протягивает мне бумажку.
Внимательно ее изучаю. Кроме вышеперечисленного, в чемоданчике еще находился так называемый “набор парикмахера”, странный прибор, названный в списке “шлифовальным станком с выдвижной пилой, работающим от сети и от батареек”, и упаковка тампаксов. Никаких документов, никаких денег. Равнодушно возвращаю список и уговариваю себя как следует подумать.
Думать мне трудно. С этим своим неудачным затоплением я совсем забыла, что случается с моим организмом после одного стакана чая, а уж после двух!.. У меня заныли подмышковые впадины, заболела грудь, как будто из нее через соски тянут жилы, горячая волна ударила в голову, а руки и ноги похолодели, короче — молоко пошло!
— Может, все-таки споете? — злорадно интересуется следователь Поспелов.
Неужели я и вправду попала на тот свет? Почему меня опять просят спеть? Никогда не отличалась вокальными данными, более того, я правильно ловлю мелодию, только если пою почти шепотом, стоит напрячь голос — он срывается и портит песню. Встаю и тащусь к столу.
— Попрошу руками ничего не трогать! — закрывает грудью стол Петя. — Мы сняли у вас отпечатки пальцев и должны сравнить с теми образцами, которые нашли на наружной поверхности чемодана и на пузырьке с вазелином!
Смотрю на пузырек с вазелиновым маслом. Вот Петя удивится, если я предложу свою версию использования этого препарата! Допустим, раскованный, или, как это называют в прессе, извращенный, секс… Интересно, кто брал вазелин из чемодана? Женщина? Конечно, женщина, это же ее чемодан, если это вообще тот чемодан, который украли у блондинки. Она бы не разрешила полезть в свой чемодан случайному любовнику. Ладно, даже если это совсем другой чемодан и человек с перерезанным горлом в реке не воришка из поезда, а сам по себе — суперагент (кто еще может таскать целый чемодан таких странных вещей!), мне-то от этого не легче!
Похоже, эти двое убеждены, что поймали важную птицу, и мне следует очень постараться, чтобы убедить их в обратном.
— Откройте чемодан, — прошу я Петю.
Внимательно осматриваю внутренность металлического ящика. Действительно, сделан на заказ — для каждого из находящихся в нем предметов выделено свое место, специальные крепления на крышке, углубления в днище для банок и небольшого контейнера с кислотой, натянутые резинки, за которые удобно заправлять пакеты, например, с париками и резиновыми масками, для шприцев — пластмассовое отделение с защелкой. А это что? Наклоняюсь и внимательно изучаю кружок из чего-то вроде серебра с монограммой. Переплетенные “М” и “К”. Вот это уже интересно… Надо сесть.
— Заметили? — радуется Поспелов. — Ваши инициалы! Спойте, Мона!
— Только после ваших разъяснений.
Звонит телефон. Прямоугольник окна медленно плывет в сторону, это я начала заваливаться на стуле, и услужливый Петя подскочил и подставил под мое плечо бедро.
— Это не ваши отпечатки, — сообщает Поспелов, опустив трубку. Он не огорчен, только замечает, что отпечатки двух разных людей, и — что самое странное! — один из этих людей числится у них в картотеке, да-да!
— Как хорошо! — вздыхаю я с облегчением. — Вы его немедленно отыщете и обо всем расспросите!
— Он второй год в розыске, — остудил мою радость следователь.
— Я думаю, что отпечатки этого человека на поверхности чемодана, так?
— И что? — не понимает Петя.
— Ничего. Если вы считаете, что это мой чемодан, почему не предположить, что кто-то в электричке помог его положить на верхнюю полку?
— Эту историю Штирлица все знают, — хмыкает Поспелов. — Только вы ведь никому не доверите свой чемоданчик!
— Я устала. Чего вы хотите?
— Чтобы вы спели!
— Давайте так, — предлагаю я севшим голосом и облокачиваюсь на услужливое бедро Пети спиной, — вы рассказываете, за кого вы меня принимаете, а я вам объясняю, в чем вы не правы. И постарайтесь коротенько, а то у меня мало времени, могу свалиться в обморок.
— У вас такое сонливое состояние из-за уколов. Постарайтесь сосредоточиться, но сильно не напрягайтесь. В этом чемоданчике полный набор для быстрого и качественного изменения внешности, согласны? А содержимое контейнера и пузырьков можно использовать для быстрой очистки места преступления.
— Очистки? — я ничего не понимаю.
— Тело средних размеров, как уже заметил оперативник, растворяется в разведенной кислоте в течение двадцати — двадцати пяти минут, пятна крови, даже старые, отмываются растворителем для органики, у вас есть даже пила для расчленения! Будете отпираться? Или споете?
— Подождите, за кого вы меня приняли?
— За учительницу пения, конечно!
Нет, в этом потустороннем мире определенно есть что-то странное, что-то не поддающееся объяснению.
— В лесу родилась елочка… — затянула я осторожно.
— В лесу она росла! — хором подхватили двое мужчин в кабинете.
— Вы оделись медсестрой, усыпили агента Успендрикова в машине “Скорой помощи”, а в больнице номер двадцать девять, куда Успендрикова привезли, растворили его в процедурном кабинете в ванне. Не отпирайтесь, мы нашли остатки кислоты в стоке, — отрапортовал Поспелов.
— Когда-а-а? — со стоном интересуюсь я.
— Вот, пожалуйста, результаты экспертизы от десятого марта. Нам ужасно повезло, ужасно! Процедурный кабинет был закрыт в праздник, а десятого, как только открылся, медсестра, увидев ванну, сразу же вызвала санэпидемстанцию. И работники этой самой санитарно-эпидемиологической службы сразу же взяли анализ и из ванной, и из стока!
— Стоп! — я попыталась крикнуть, но получилось едва слышно. — Когда я его растворила в ванной?! Этого, вашего…
— А растворили, соответственно, восьмого! Как раз в Международный женский день.
1 2 3 4 5