А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Трюки, проделываемые Лэнки, дорогого стоили в таком глухом месте, как наше, и особенно после долгого дня изнурительных скачек по всей округе. Вместо того чтобы стать самым мрачным местом в штате, ввиду нависшей над нашим хозяином угрозы, ранчо превращалось теперь по вечерам в веселейший уголок на свете.
Дэн Порсон взял за правило приходить в конце дня к дому, где жили мы, наемные работники, и сидеть вместе с нами часок-другой после ужина, внимая причудливым рассказам Лэнки. Когда тот начинал очередную байку, мы затихали в ожидании чего-нибудь интересного и, затаив дыхание, слушали каждую новую историю. Как-то раз Дэн даже заявил, что удовольствие иметь на ранчо одного такого рассказчика, как Лэнки, стоит жалованья двух хороших ковбоев, и предложил плату за время, потраченное на рассказы!
— Я уже был однажды платным рассказчиком, — ответил на это Лэнки, — и, уж поверьте, никогда больше за такое дело не возьмусь.
— Когда же ты мог быть платным рассказчиком? — не удержался я от вопроса.
И это мое восклицание положило начало новой истории, хотя вообще-то что угодно могло подтолкнуть Лэнки к очередному рассказу.
— Нанялся я как-то на двухмачтовый бриг, и была там на борту парочка прилипчивых и придирчивых парней. Сколько мы таскались по Тихому океану, оба лакали какую-то жалкую бурду под названием пиво, которую сами же и варили. И вот как-то вечером, когда мы подходили к одному порту на Соломоновых островах, принялись они совать мне в глотку ковш своего мерзкого варева.
— И ты тут же врезал им обоим как следует. А, Лэнки? — хитро усмехнулся Порсон.
— Да ну, какой из меня боец? Слишком уж я тощий и длинный, чтоб годиться для таких дел. Но когда те психи вдвоем поперли на меня, я вспомнил, что почти весь свой заработок благополучно просадил в покер и теперь ничто не привязывает меня к этому суденышку. Короче, я прыгнул за борт и поплыл к берегу.
— А акулы разве не тронули тебя? — удивился я. — Те воды ведь просто кишат акулами, правда?
— Теперь, когда ты мне напомнил, скажу, что и в самом деле там полным-полно этих тварей. И вообще, нет ничего лучше начитанного парня, чтобы вовремя подсказать старому джентльмену нечто такое, что иначе совсем вылетело бы из головы. Да, там была уйма акул, но еще за много лет до этого случая я успел заметить, что они не особенно спешат полакомиться мною. В тот вечер тварей было так много в воде вокруг меня, что их то и дело приходилось расталкивать руками, дабы пробить дорогу к берегу. И все-таки я наконец ступил на твердую землю, счастливо избежав побоев, которыми грозила стычка с проклятыми пивоварами. Ну а дальше я потопал прямиком в глубь острова и шагал до тех пор, пока не наткнулся на бивачный костер и не учуял запах жареной свинины. Ориентируясь на этот запах, я в конечном счете прибыл в чертоги местного царька. Под его властью было множество деревень, и, когда выяснилось, что я говорю по-английски, парень страшно обрадовался, так как немного знал этот язык и жаждал в нем попрактиковаться. В тот вечер, сидя у костра, я рассказал несколько историй, и они привели царька в такой восторг, что он выделил мне на ночь отдельную хижину — что-то вроде дома для почетных гостей, так бы я ее назвал. А наутро, только я проснулся, глядь — рядом уже стоят двое черномазых, присланных дождаться моего пробуждения и пригласить на завтрак к его величеству.
Я снова пошел к вождю, и мы вместе позавтракали; а потом весь день, час за часом, я уплетал его кушанья — монарх и сам каждые полчаса подносил ко рту очередные несколько ложек еды, попивая его ликер, который изрядно попахивал дымком, и травил всякие байки. Вот так и беседовали мы с ним по-английски. То есть вождь сидел, курил, пил и слушал, а я сидел, пил, курил и рассказывал, рассказывал, рассказывал… Это был один из лучших дней в моей жизни. А к концу его туземный владыка сказал, что со мной все будет в полном порядке и что он хотел бы оставить меня при дворе в качестве главного советника, наивысшего старейшины или визиря — как хотите, так и называйте.
Конечно же я не возражал. Такая жизнь меня вполне устраивала — уж куда лучше, чем пить мерзопакостное варево на покинутом мною корабле. Итак, вождь одарил меня рулоном ситца и отправил на ночь в отведенную мне хижину.
Проснувшись утром, кроме слуг, выделенных мне еще накануне, я обнаружил подарок в виде женщины и двух поросят. Свинок я поджарил, а женщину отправил обратно, потому как люблю, чтоб в доме было тихо и мирно, пусть даже дом этот — всего лишь хижина.
Царька немало удивило, что я отверг невесту. Когда я снова появился у него в тот день, его величество выстроил передо мной дюжину маленьких красоток, густо намазанных и раскрашенных с ног до головы да вдобавок еще и с кольцами в губах. Я сказал, что до смерти рад оказанной чести, но только вот в чем дело: на меня наложено колдовское заклятье, и как только я женюсь, с той самой минуты и до конца дней своих не смогу рассказать ни единой истории. Услышав это, царек мигом прогнал с глаз долой все это стадо. А я уселся на прежнее место и начал первую за то утро байку.
Так продолжалось шесть месяцев, и все это время я как сыр в масле катался, имея все, что только мог пожелать — и из еды, и из питья. Больше того, каждый день я получал подарки — от поросят и рулонов ткани до бус, ружей и патронов. Однажды мне преподнесли настоящее боевое каноэ, а в другой раз — пригоршню великолепных жемчужин. Но проблема заключалась в том, что каждый день я должен был рассказывать какие-нибудь новые истории. Единственной передышкой стала для меня война с соседями, но длилась она всего неделю — до тех пор, пока нашим врагам не надоело выслеживать нас в лесу. Туземцы заключили мир, и мне пришлось вернуться к выполнению своих обязанностей. Мне полагалось травить вождю всякие байки, пока он не уснет, и опять молоть языком, как только он проснется.
Я рассказал ему все истории, какие мне только доводилось когда-либо услыхать, и все истории, которые смог сочинить сам. Я повторил ему всю чепуху, уже выданную раньше, конечно же значительно ее приукрасив. Потом я принялся за переработку всего, что мне довелось прочесть в книгах, причем умудрился сделать их в два раза длиннее и запутаннее, чем в оригинале. Но уже тогда я почувствовал, что слова льются из меня все медленнее и медленнее. Наконец я пришел к выводу, что наступит день, когда я исчерпаюсь полностью. И вот он настал. Я сам себе не мог поверить, но это и впрямь случилось. Я открыл рот, собираясь начать обычный треп, и не сумел выдавить ни единого слова! Ни единого! Можете себе представить? Я не мог сказать даже: «на следующий день», или «как я уже говорил», или «а теперь вернемся к Биллу, которого мы оставили в ожидании пиратов на опушке леса»… О нет, я не мог издать ни звука, вообще ничего — я и в самом деле выскреб все до дна! Вождь спросил меня, в чем дело, и я ответил, что, должно быть, кто-то, пока я не видел, вытащил из меня затычку и оставил открытым на пару предыдущих ночей, а в результате вытекли все слова до последнего.
Услыхав это, царек широко раскрыл глаза и изумленно вытаращился на меня. А затем он раскрыл также рот и заревел и зарычал. Он вопил, что я всего-навсего жалкий притворщик, а никакой не знахарь, никакой не мудрец. Потом вызвал охрану и велел порубить меня на мелкие кусочки и поджарить на корм свиньям: мол, в сыром виде им такого не одолеть — уж больно тощий и жилистый; кожа да кости, одним словом. Но мне удалось пронырнуть между ногами начальника стражи, и тот повалился наземь, перегородив дверь на время, вполне достаточное, чтобы я мог удрать за пределы досягаемости их оружия. С таким стартом и имея все шансы угодить на вертел, я мчался что было духу до самого берега, далеко обгоняя туземных вояк.
А там я увидел корабль, который бросил якорь в гавани совсем недалеко от берега. Я прыгнул в воду что твоя утица и поплыл к нему. Мне сбросили канат, и я кое-как вскарабкался наверх. И что бы вы думали, я увидел, оказавшись на палубе?
— Что? — полюбопытствовал я.
— А парочку тех самых негодяев, спасаясь от которых сиганул за борт шесть месяцев назад! Они как раз завершили полный круг торгового плавания и теперь стояли передо мной, ухмыляясь, один другого краше — просто передать не могу, до чего обрадовались встрече!
— И что они сделали с тобой?
— Ну, как я уже говорил, боец из меня аховый, — проворчал Лэнки, — так что не стоит упоминать о том, что случилось дальше. Да я и слов-то подходящих не подберу. Но как бы то ни было, вот вам истинная причина, по которой я больше никогда не возьмусь наниматься рассказчиком.
Такая манера повествования типична для Лэнки. Его истории большей частью были выдуманными, но никто не смог бы угадать, что он сочинил, а что происходило на самом деле. И всегда оставалось ощущение, что какая-то часть рассказа была-таки правдивой, вот только пойди разбери, какая именно. После очередного выступления Лэнки мы, бывало, пытались сообща выделить истинные события из всего только что услышанного, но так-таки ни разу не сумели прийти к единому мнению на сей счет. Единственное, с чем соглашались все, это что Лэнки — самый непринужденный, естественный, мастерский лжец, какой только объявлялся в наших краях.
Вот так шли у нас дела, пока на ранчо не вернулся старик Джефф Порсон и все не испортил. Увидев, что Лэнки сидит в дверях дома для работников, в то время как солнце еще высоко в небе, он первым долгом спросил:
— Ты что, отпросился? Взял выходной? Или тебя уволили и ты ждешь, чтобы кто-нибудь подбросил до города?
Глава 3
БАНДИТ
По манере задавать вопросы Лэнки мог бы догадаться, что Джефф Порсон — важная Порсона на ранчо, но, глядя на его забавную, если не сказать больше, одежду и неказистый вид — впоследствии он признался мне, что никогда раньше не видел столь странно одетого хозяина, — Лэнки спокойно ответил:
— Да нет, я как раз занят своим обычным делом, незнакомец.
— И что же это у тебя за обычное дело, а? — поинтересовался Порсон.
— Размышлять за весь здешний люд.
— А, так ты, значит, мыслитель, вот оно что…
— Точно так же, как знахарь и шаман, — уточнил Лэнки. — Кстати, могу рассказать тебе историю об одном шамане, который вызывал дождь для индейцев сиу.
— И как долго ты занимаешься здесь этим своим делом? — Порсон пропустил мимо ушей предложение Лэнки.
— Почти три недели, братец.
— Будь я проклят, если сегодня не последний день твоего пребывания здесь. Сворачивай вещички!
— Интересно, кем ты можешь быть, чтоб так командовать, приятель? — задумчиво пробормотал Лэнки.
— Джеффом Порсоном! — рявкнул что есть мочи старик. — Убирайся отсюда! Проваливай! Я тебе покажу шамана!
— Так ты и есть Джефф Порсон?
— Двигай!
— Хорошо, — согласился наконец Лэнки. — Это меня вполне устраивает. Вот только выбраться я отсюда смогу не раньше чем завтра утром.
— Так что, я тебя еще и уговаривать должен? — процедил Порсон сквозь зубы. Он издавна слыл грубияном и скандалистом.
— Я всегда открыт для дискуссии, но сам видишь, как все складывается.
— И как же? — фыркнул Порсон. — Насколько я понимаю, тебе светит одна-единственная возможность — убраться отсюда, да поскорее.
— Но почему? — не унимался Лэнки. — Скажи, ты позволил бы кому-нибудь свидетельствовать в суде, не установив толком, кто он такой?
— Так что же получается?.. — протянул Порсон.
— А вот то и получается, — перебил его Лэнки. — Рад бы я тебе угодить, но не могу, пока не удостоверюсь, что ты действительно Джефф Порсон, хозяин этого ранчо.
— Пойди и спросил у повара, ты, кретин! — взорвался старик.
— А, ну теперь-то уж мне все ясно, приятель. Ты — не Джефф Порсон. Никак ты не можешь быть отцом такого замечательного парня, настоящего джентльмена. Отец Дэна Порсона ни за что не обозвал бы кретином безобидного бродягу. Нет, сэр, кем бы вы ни были, вы — не отец Дэна Порсона. И значит, я должен дождаться его возвращения.
Тут Джеф Порсон окончательно вышел из себя. Старик бросился в дом, схватил винтовку, но тут его увидел повар и отговорил от поспешных, скоропалительных действий. Вдобавок он рассказал Порсону немало хорошего о Лэнки. Тем не менее, когда мы — Дэн и все прочие — возвратились домой на закате того долгого дня, старик Джефф по-прежнему кипел. Лицо его побагровело от гнева, который он тут же и обрушил на беднягу Дэна. Он хотел знать, что все это значит и с какой стати по двору слоняются всякие лодыри и бездельники, а потом ткнул пальцем в сторону Лэнки и велел немедленно прогнать его со двора.
Хуже всего, что сказано это было в присутствии Лэнки, а тот сидел как ни в чем не бывало на пороге нашего дома и постругивал ножом какую-то палку, приветственно кивая нам всем поочередно и улыбаясь, как добродушный и ленивый старый бродяга, каковым он, в сущности, и являлся.
Дэн Порсон покачал головой, слегка нахмурив брови, и попытался отговорить отца от столь сурового решения. Но, увы, безрезультатно. Никакие компромиссы не представлялись возможными ввиду того, что приказ Порсона-старшего прозвучал совершенно недвусмысленно и в присутствии Лэнки.
— Послушай, отец, — обратился Дэн к старику. — Это же Лэнки, и любой из нас согласился бы лучше потерять троих опытных работников, чем его одного. Все это время, пока тебя не было здесь, он веселил нас, поднимал нам настроение!
— Так вас нужно развлекать? — взревел старик. — Хорошо, я подниму вам настроение! Я сгоню сюда музыкантов, чтобы эти парни смогли вдоволь повеселиться. Но ты, Дзн, либо прогонишь отсюда этого никчемного пса, либо сам уберешься!
Бац! Именно так это и прозвучало. Порсоны всегда отличались скверным характером, и Дэн был ничуть не сдержаннее своего родителя.
Он тотчас взбеленился и, швырнув шляпу наземь, воскликнул:
— Если я уберусь с ранчо, то никогда больше ноги моей здесь не будет!
— Ну и не возвращайся! И это в благодарность за все мои заботы о тебе…
— Я свое слово сдержу, — не уступал Дэн.
— Довольно, мистер Порсон, — вмешался в их спор Лэнки, — глупо было бы из-за меня разругаться с собственным сыном. Я сейчас же уеду.
— Если уедешь ты, Лэнки, то уеду и я, — с угрозой в голосе заявил Дэн.
— Ну нет, теперь я и сам не позволю тебе остаться, — заорал его отец. — Прочь отсюда, а я лучше найму кого-нибудь другого, первого встречного, чтобы управлял за меня хозяйством.
— А я предпочту работать на кого угодно, только не на тебя, — пригрозил Дэн в свою очередь.
Ситуация, как видите, сложилась крайне скверная, и всем нам хотелось бы ее изменить, но не было никакой возможности угомонить эту парочку.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг на краю холма не показался мексиканский мальчишка верхом на лошади и, спускаясь по склону, не прокричал нам:
— Эй! Гринго!
Неслыханное дело! Мы просто остолбенели от такой наглости. Вполне нормально, когда между собой или в своей собственной стране мексиканцы называют американцев «гринго», но чтобы мексиканский юнец обращался подобным образом к целой толпе взрослых американцев! Это нас прямо-таки ошарашило.
Лефти Гинесс стащил с головы шляпу и отвесил нахалу глубокий поклон.
— Чего изволите, сеньор? — издевательски спросил он.
— Нет ли среди вас Дэна Порсона? — как ни в чем не бывало крикнул дерзкий юнец, резко осадив своего мустанга прямо перед нами.
— Я — Дэн Порсон, — отозвался Дэн. — И чего тебе надо?
— Мне — ничего, — ответил мексиканец, — а вот мужчина на той стороне холма очень хочет тебя видеть. Его имя — Том Экер, и он рассчитывает встретиться с тобой один на один!
Да уж, воистину беда не приходит одна. События разворачивались все быстрее. Сперва — стычка Дэна с отцом, а теперь вот заявляется этот душегуб Том Экер, чтобы совсем добить молодого Порсона.
Но что мы могли поделать? Не идти же всей толпой против Экера? Это показало бы, что Дэн Порсон струсил, и навсегда испортило ему жизнь.
Так что, как бы сильно мы ни желали помочь Дэну, нам не оставалось ничего, кроме как стоять в стороне, предоставив бедняге самому разбираться с Экером.
Во всяком случае, могу с удовольствием отметить, что хотя бы одна неприятность на этом завершилась. Я имею в виду глупую ссору отца и сына, которой мигом настал конец.
Джефф Порсон повернулся к Дэну.
— Сын мой, — сказал он, — ни один человек не посмеет тебя осудить, если ты пошлешь такого матерого убийцу, как Экер, ко всем чертям.
— Может, никто другой и не осудит, но сам я себя не прощу. Я поеду на ту сторону и встречусь с ним.
Старик неожиданно ухмыльнулся. Занятно было наблюдать, как на побледневшем от тревоги лице Джеффа мелькнуло едва уловимое удовлетворение и даже почти удовольствие, когда он увидел, что сын не пытается увильнуть от смертельно опасной встречи. Все мы чувствовали то же самое. Мы знали, что Экер убьет несчастного Дэна — уж в этом-то можно было не сомневаться.
1 2 3 4 5