А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Последовало строгое распоряжение: полковника — брать.
Тем временем в сомбатхейской гостинице «Сабария» в номере люкс тайное общение агента и завербованного полковника продолжалось. Из ванной комнаты они перенесли действия по обмену информацией в спальню. Возможности оперативной записи разговоров несколько улучшились, но помехи все же оставались. Деревянная кровать издавала резкие скрипящие звуки, которые почти не прекращались. Поэтому магнитофон в основном писал все те же поощряющие восклики коварной шпионки типа «Еще! Еще!», которыми она побуждала полковника выдавать ей все новые и новые свидетельства боевой мощи советской авиации.
Только под утро, когда все секреты, которые знал полковник, были исчерпаны, коварная шпионка позволила ему заснуть.
Их так и взяли в постели.
Позже выяснилось, что Эржика Сабо — жгучая брюнетка и писаная красавица была будапештской проституткой. Доказать, что полковник передал ей какие-то секреты не удалось. Не сумела венгерская Фемида пришить честной Эржике и факт занятия проституцией, который по закону определялся получением платы за услуги. Свою близость с советским военным добрая женщина объяснила высоким уровнем социалистического патриотизма и любовью к братскому советскому народу. Для обвинения полковника в измене и разглашении военных секретов следствию материалов не хватило. Женские поощряющие выкрики: «Повтори еще разок, милый!» обвинительное заключение на серьезную статью вытянуть не могли. Однако, скандал был колоссальный.
В двадцать четыре часа полковника и его семейство вывезли из Венгрии на территорию Советского Союза, подальше от соблазна изучать и накапливать европейский сексуальный опыт.
Скандал большой как-то сам собой затмил скандал маленький и первопричина, вызвавшая переполох в контрразведках двух стран, забылась, отошла на второй план.
Старший лейтенант Волобуев два дня спустя сам появился в полку. С опухшей от перепоя физиономией, с красными глазами, он, как ни в чем не бывало, вернулся к службе.
Строгое расследование показало, что все время своего отсутствия на службе Волобуев провел на железнодорожном переезде в сторожке смотрительницы Илоны Вадас — сисястой огненно-рыжей девицы лет сорока, полной бурлящих соков и необузданных желаний. Негласная проверка показала, что с иностранными спецслужбами Илонка не была связана, венных тайн из Волобуева не выпытывала, а старшего лейтенанта пригласила к себе лишь для того, чтобы он мужскими трудовыми руками помог ей исправит шлагбаум, который заедало при открывании и закрывании. С этой работой техник легко управился…
Конечно, об уровне физической подготовки советского авиационного специалиста мадьярке кое-что удалось выведать, но эти сведения только укрепляли мнение о высокой боевой готовности советских офицеров, и вреда мощи непобедимой и легендарной не наносили.
Два шпионских скандала сразу для авиации Южной группы войск было бы слишком, и потому по решению высокого начальства похождения Волобуева спустили на тормозах.
Теперь слова извинения.
Меня совершенно не смущает открытость характера авиационного техника, который от чистого русского сердца помог венгерской стрелочнице починить шлагбаум, а затем два дня оставался рядом с ней, проверяя, как тот работает — в смысле поднимается, встает и опускается.
Я уверен, что и полковник не изменник и не раскрыл военной тайны, когда демонстрировал своей знакомой способы высшего пилотажа, которые та, по всем признакам, высоко оценила.
Поэтому я изменил фамилии фигурантов этого происшествия, хотя постарался как можно более точно передать его суть.

* * *
Ветеран сетует:
— Нынешнего прапорщика со старшинами прошлых лет даже сравнивать нечего: ни хватки, ни сообразительности. Вот раньше бывали старшины — это да. Однажды к нам приехали гости из соседнего полка и пришлось им заночевать. Где разместить гостей, если лишних мест нет? Так вот, старшина уложил гостей на кроватях, а своим солдатам приказал надеть шинели и всех на плечиках подвесил в каптерке. Выспались все — да еще как!

СТАРШИНЫ, ПРАПОРЩИКИ И СЕРЖАНТЫ
Сержант объявляет солдатам:
— По команде «Становись!» все должны мгновенно занять место в строю. Больше всего я не терплю опоздунов…
— Разве такое слово есть? — спрашивает один из солдат.
— Не понравилось, студент? Тогда считайте, что я не терплю опозданцев. И попробуйте мне возразить!
ВОЕННАЯ КОСТОЧКА
«Солдатами не рождаются»…
Этот афоризм, вынесенный Константином Симоновым в заголовок романа, породил немало других, но куда менее точных выражении. Например, пришлось читать в газете, что «талантами не рождаются». Другой автор утверждал: «командирами не рождаются».
Увы, задатки любого таланта, особенно начальственного, командирского должны быть у человека с рождения. Точно так же с детства проявляются у ребят и командирские склонности. Почему в ватаге ребятишек трех-пяти лет один уже верховодит, а другие следуют за ним с гиком и улюлюканьем?
Конечно, армейская служба, особенно в годы войны, выдвигает на командные должности людей, не спрашивая, к каким делам они более всего склонны. Закон есть закон: приказывают тебе командовать — значит, командуй. Тем не менее настоящими, подлинными командирами люди становятся по призванию.
Давно подмечено, что молодые парни от ворот военного городка в армейскую службу направляются тремя хорошо утоптанными дорожками.
Первая, надо сказать, самая большая группа, уже с порога интересуется: «Где тут у вас столовая?»
Представители второй, чуть меньшей, спрашивают: «Как пройти в санчасть?»
Те, кто оказался в третьей, еще более малой, стараются выяснить: «Кто может направить учиться на командира?»
Командиры — костяк армии, ее мозг, нерв, энергия. И самые лучшие из них выходят именно из последней, самой маленькой группы призывников. Главную черту таланта этих людей народная мудрость давно подметила и закрепила в русском лексиконе словами «военная косточка».
Много мне довелось встречать командиров по призванию — волевых, смелых, решительных. Но один из них родился и вырос буквально на глазах. Случилось это так.
В дивизию пришло пополнение. На плацу, одетые кто во что горазд, ежась под осенним ветром, пробивавшим телогрейки насквозь, стояли разнокалиберные парни. Безотцовщина трудных военных лет, тощие, мучимые чувством неутоленного голода, и в то же время полные жизненных сил, внутреннего упорства, готовности одолевать любые невзгоды.
Двух одногодков и приятелей, призванных из одного бурятского аила, назначили в нашу батарею.
Пополнение в тот раз было большим, лица и фамилии иных солдат ушли из памяти, стерлись временем, но эти двое сразу запомнились навсегда..И вот по какой причине.
В день приема молодых солдат я задержался в батарее после отбоя. Командирам, подобно родителям, порой бывает необходимо убедиться, как улеглись их дети, как уснули.
Сидели мы в канцелярии и с кем-то из командиров взводов, двигали шахматишки. Вдруг вошел старшина. Служил он срочную службу и потому жил в казарме.
Вошел, снял фуражку, сел, устало положив руки на стол.
— Вот уволюсь, товарищ старший лейтенант, еще лет десять кошмары сниться будут.
— Что случилось? — спросил я, догадываясь, что настроение старшине испортило какое-то свеженькое событие.
— У двух новеньких простыней нет. То ли утащил кто, то ли сами промотать успели. Только когда? Весь день на виду были.
Известие приятности не содержало. Что греха таить, в те трудные годы разное случалось. Пропадало и постельное белье в казарме. У нас в батарее, правда, такого еще не было. И вот…
— Пойдем взглянем.
В казарме тускло светили керосиновые лампы. Два солдата — рядовые Рыгзенов и Цижипов — лежали на голых матрасах, подложив под головы подушки без наволочек.
— Будите, — приказал я старшине.
Тот мигом растолкал обоих.
Солдаты вскочили, ошалевшие, растерянные, не зная, как стоять подчиненным перед командиром, если он одет, а они босиком и в одних подштанниках.
— Где простыни?
— Какой такой простынь? — удивленно спросил Рыгзенов. (Он произносил: «Хахой тахой?»)
— Хахой, хахой, — завелся старшина. — Такой, который утром выдавали!
— А! — вдруг воскликнул Цижипов и что-то по-бурятски сказал Рыгзенову. — Вы белый тряпха ищете? Здесь она!
Он приподнял изголовье матраса и достал оттуда аккуратно сложенные простыни и наволочку. Пропажа нашлась, но легче пока не стало. Надо было разобраться, зачем же солдаты припрятали постельное белье.
— Хах зачем?! — спросил Цижипов с нескрываемым удивлением. — Разве тахой чистый тряпха хорошо спать? Он быстро весь грязный будет. Мы думали, его беречь надо.
Простыни и наволочки — это элементы культуры быта, знакомые в те времена далеко не всем бурятам, и не по ним мы судили о людях. Главное — образование в рамках неполной средней школы, умение рассыпать и собирать цифры, так нужное артиллеристу, у ребят было твердым. Вот почему некоторое время спустя Рыгзенова и Цижипова направили в полковую школу. Оттуда оба должны были вернуться в батарею командирами орудий. Только случай распорядился по-своему. Цижипов простудился и заболел.
Воспаление легких и последовавшее за ним осложнение надолго задержали солдата в госпитале. Он отстал от курсантов и вынужден был возвратиться в батарею не доучившись. Его назначили наводчиком орудия, присвоив звание ефрейтора.
Чуть позже, пройдя курс обучения, расчет орудия, в котором служил Цижипов, принял младший сержант Рыгзенов.
Примерно неделю спустя дивизион выехал в летний лагерь. Определенного места для него нам не отводилось. Просто наметил командир точку на карте, и батареи двинулись в степь. Отъехали от гарнизона положенное число километров, остановились. Разбили палатки, поставили орудия на козлы, накопали ровиков для удовлетворения требований гигиены, и вот солдатский поселок готов.
Вокруг, куда ни глянь, — голая, выдутая ветрами степь. В любую сторону, хоть поезжай, хоть иди пешком, на сотни километров не встретишь приличного города. На юге в пыльном ореоле высился контур горы Цаган-Ундур. Многое забывается, но названия высот, их отметки помнят военные, за годы службы поскитавшиеся по разным полигонам. Горы Шестапа, Гуран-Ундур, Цаган-Ундур, Отот, Дюлафератот… Разной высоты, одинаково голые, отделенные тысячекилометровыми расстояниями одна от другой, они имеют общее качество — стопроцентную бесплодность, которая позволяет военным из месяца в месяц, из года в год, из десятилетия в десятилетие долбить раскинувшиеся вокруг пустоши артиллерийскими снарядами, минами, бомбами, утюжить их танками.
И вот на виду Цаган-Ундура начались плановые занятия. И всякий раз, когда их проводили командиры орудий, в расчете младшего сержанта Рыгзенова возникали неурядицы. Наводчик ефрейтор Цижипов игнорировал командира. Команды исполнял лениво, нехотя. Ходил у орудия вразвалочку, то и дело пререкался. Если рядом был офицер, все шло нормально. Стоило ему отойти, как Цижипов менялся.
Терпеть такое не было смысла, и пришлось серьезно поговорить с Рыгзеновым.
— Даю вам два дня, — предупредил я младшего сержанта. — Если за это время не наведете порядка в расчете, командиром орудия станет кто-то другой. Можете вы заставить Цижипова подчиняться?
— Могу, — твердо ответил Рыгзенов. — Через два дня сроку порядок будет готов.
На другой день — в воскресенье — у солдат после обеда было свободное время. Люди разбрелись по степи. Одни загорали на солнце, другие гоняли мяч, третьи, укрывшись в тени палаток, читали, писали письма.
Рыгзенов и Цижипов ушли к Цаган-Ундуру, контуры которого зыбко струились в степном мареве.
Вернувшись через час, может быть, через полтора, оба скрылись в палатке.
Несколькими минутами позже ко мне пришел с докладом дежурный по батарее.
— Что-то неладное, товарищ старший лейтенант, — сообщил он. — Пришли Рыгзенов и Цижипов. Оба избитые, в синяках. Боюсь, в степи с пастухами подрались. Как бы ЧП не случилось.
Оставлять без внимания такой доклад было нельзя.
— Зовите Рыгзенова, — приказал я.
Через минуту младший сержант стоял передо мной. Следы проступка были на лице в полном смысле слова. Правая щека ободрана. Левый глаз заплыл фиолетовым фингалом.
— Экий красавец, — сказал я. — Вас что, пчелы искусали?
— Нет, не пчелы. Другой тахой причина.
— Какая же?
— Мы подрались, однако.
— Кто «мы»?
— Я и Цижипов.
— Младший сержант Рыгзенов и ефрейтор Цижипов. Так?
— Не так. Просто Рыгзенов и просто Цижипов.
— Допустим, но что за причина?
— Вы так приказывали.
Ответ, был неожиданный и, скажу прямо, для меня опасный. Вот ляпнет такое где-то Рыгзенов, ведь затаскают по политотделам — не оправдаешься.
— Значит, я вам приказал драться?
— Так точно. Вы сказали: «Можете вы заставить Цижипова подчиняться?» Я выполнил приказ и его подчинил.
— Как это «подчинил»?! Разве по положению солдат не обязан подчиняться сержанту?
Довольная улыбка проплыла по лицу Рыгзенова. Небитый глаз засветился.
— За это я его бил. Крепко бил. Теперь он подчиняется.
— Вы понимаете, что сделали? Командир бьет подчиненного. Это преступление. За такое в трибунал отдают.
Рыгзенов рукавом вытер вспотевший лоб.
— Трибунал, однако, такое дело не станет брать. Свидетеля нету. Я скажу: сам упал. Очень крепко упал. Щеку царапал. Все болит. Слава богу, живой остался.
— А Цижипов разве не свидетель? Он ведь избит?
— Он не свидетель. Всегда скажет: сам упал. Все лицо разбил. Тело болит…
— Слава богу, живой остался, — добавил я. — Так?
— И то правда. Могло хуже быть.
— Разве врать хорошо?
— Зачем врать? Я отцу-командиру всю правду сказал. Честно, как есть. А трибунал — не мой командир. Ему много знать не надо.
Нехорошо это. На батарею ЧП записать могут. Зачем такое делать? Батарея у нас хорошая. Командир хороший.
— Хитрите?
— Нет, говорю как подумал.
— Слушайте, Рыгзенов, вы не ребенок. Должны понимать, как называется, если командир бьет подчиненного.
— Я знаю, как называется. Рукоприложение. Только и он меня бил. Оба дрались.
— Видите, еще хуже! Солдат бил сержанта.
— Зачем хуже? Мы дрались добровольно. Для выяснения себя. Оба дрались.
— Как это «для выяснения себя»? Будьте добры, объясните.
— Простой вопрос. У нас в аиле Цижипов был самый сильный парнишка. У него кулаки, как молоток. Всех себе подчинял. Его не послушай — по шее получишь. Раз! И готово. Сразу будешь подчиняться. Я тоже там ему подчинялся.
— Почему?
— Как не понимаете! Потому что он самый сильный был. Любой парень заломать мог.
— У вас что, в аиле такой порядок?
— Так точно, тахой.
— Значит, и председателю ваши колхозники без драки не подчинялись?
Рыгзенов взглянул на меня с нескрываемой иронией.
— Как можно так говорить? У нашего председателя авторитет большой. Попробуй подерись! Он барана поднимет и целый день нести будет. Здоровый мужчина. Как медведь, однако.
— Значит, Цижипов вам не подчинялся, потому что считал вас не командиром, а аильским парнишкой?
— Так точно, — заулыбался Рыгзеаов, довольный тем, что наконец-то пробил бестолковость старшего лейтенанта и тот начинает понимать житейскую мудрость по жизни, а не по уставам. — Так точно!
— Почему же он подчиняется мне, старшине, другим офицерам?
— Вы просто не наши люди. То есть наши, но не из аила. Мне ему гордость не позволяла подчиняться.
— Доложили бы. Мы бы его в другой взвод перевели.
— Зачем перевели? Мой солдат — я сам должен его воспитывать.
— И затеяли драку?
— Так точно.
— Но он же сильнее вас. Понимаете, на что шли? Если бы он вас победил, что тогда было делать? Цижипова ставить сержантом, Рыгзенова — ефрейтором?
— Товарищ старший лейтенант, он никак победить меня не мог. Он, конечно, сильный. А я — начальник. У него только сила. У меня сила и командирский авторитет. — Последние слова он ввернул так ловко, что я опешил.
— Как понять авторитет?
— Просто понять. Я бы умер, но не сдался. Меня командиром назначили, надо делом оправдывать. У Цижипова ни за что силы нет мой командирский авторитет победить. Ни за что.
— Что ж, теперь так и будете каждый день авторитет утверждать кулаками?
— Нет, теперь все. Он будет мне подчиняться беспрекословно. Как по уставу полагается.
— Ладно, — сказал я, видя, что пробить словами что-либо в обороне Рыгзенова невозможно. — Я подумаю, как быть. А теперь зовите Цижипова.
Ефрейтора долго ждать не пришлось. Он явился расписанный во все цвета, как хохломская ложка.
— Дрались? — спросил я. — С командиром дрались? Так?
— Как дрался?! — Цижипов буквально кипел возмущением. — Я разве под суд хочу? Разве мне трибунал надо? Командир — мой начальник. Он закон для подчиненного. Я этот закон беспрекословно, точно и в срок исполняю.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34