А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Рота смирно!
По коридору училища медленно двигались трое: невысокий, полноватый седой капитан с черной перчаткой протеза на левой руке, а за ним два длинных, худых прапорщика. У капитана фамилия была Даев, руку он потерял в Чечне, а два его спутника носили созвучные фамилии: Симонов и Пимонов. В прошлую неделю кадеты проходили по астрономии Марс, и когда Юрий Иванович сказал что рядом с планетой двигаются два спутника, Фобос и Деймос, на самом деле переводимые как "Страх и «Ужас», сидевший рядом с ним хохмач Карпов шепнул на ухо Фомичеву:
— Это как Симон и Пимон вокруг нашего Колобка.
Шутка удалась, тем более что прапорщиков в роте боялись гораздо больше чем самого капитана.
Тем временем дежурный рапортовал.
— Товарищ капитан, третья рота Рязанского кадетского корпуса имени фельдмаршала Голенищева-Кутузова в количестве ста трех человек построена. Отсутствует кадет Морозов.
«Ба, неужели опять Мороз деру дал?!» — удивился Вовка. Пока проводили поименную проверку он думал о этом парне, из-за этого чуть было не прозевал откликнуться на свою фамилию. Слава богу он вовремя очнулся и рявкнул в ответ на свою фамилию традиционное:
— Я!
Про Морозова Владимир думал и позже, когда они шли в столовую.
Странный он парень, этот Мороз. Что ему еще надо — поют, кормят, одевают. Каждую субботу на стрельбах, прошлый раз возили на танкодром, дали каждому прокатиться внутри этого грохочущего, пропахшего соляркой и маслом чудовища. Несколько орудийных залпов дополнили восхищение пацанов. После этого почти все они решили по окончанию курса подать рапорт на зачисление в роту со специализацией танкист-механик. Было человек десять бредивших авиацией, трое давно и осознано добивались перевода в нахимовское училище, так было велико их желание связать свою судьбу с морем. И только этот парень, Морозов, выбивался из общей колеи. А ведь был как и все, из беспризорников, пять лет назад их всех выловили в столичных подвалах, чердаках, на вокзалах. Тогда они бунтовали все, пытались бежать, рвали и жгли не по размеру длинные гимнастерки и галифе, оставшиеся в наследство еще от Советского Союза. Но тотальный невод под названием «Операция Кадет» беспощадно продолжал отлавливать беспризорных подростков по всей стране, шло сличение фотоснимков и отпечатков пальцев, потом беглеца быстро возвращали в приписанное ему место назначение. Сотни военных заведений открывались в самых разных уголках страны, от Сахалина до Калининграда. Постепенно волна побегов пошла на убыль, хорошая кормежка, новенькая, щеголеватая форма: камуфляж, черный берет и высокие армейские полуботинки, многих смирили с этой строгой армейской жизнью. Постепенно сознание подростков менялось. Их здесь учили, кормили, они имели ясную перспективу на всю будущую жизнь. Из кадетского училища их выпускали прямиком в армию, причем каждому из них автоматически присваивалось звание младшего сержанта. Те, кто больше преуспел в рвении и армейских дисциплинах могли получить сразу и сержанта. По истечении года службы в армии бывшие кадеты могли подать прошение на зачисление в школу прапорщиков. С их подготовкой бывшие беспризорники походили ускоренный курс и уже через три месяца могли вернуться в ту же часть со звездочками прапорщиков на погонах. Кроме того отличники сразу после окончания кадетского училища могли подать рапорт на поступление в высшее военное училище. Отбор здесь был жестокий, ведь тех, кто изъявлял такое желание, гоняли по особой программе, и по тактике, и по школьным дисциплинам, и физ-подготовке. Обычно после такой жестокой школы девяносто шесть процентов кадетов с блеском проходили экзамены, беспощадно выбивая из конкурса соперников пришедших с гражданки. Именно такую карьеру наметил себе и Вовка Фомичев. И тем более он не мог понять этого самого Морозова. На памяти Фомичева это был уже седьмой побег Мороза, или как звал его капитан Даев: «Отморозка».
А внешне ни кто не мог сказать что этот парень «стыд и позор третьей роты». Учился Витька хорошо, был подтянут, весел, лучше всех печатал строевой шаг, да и внешне выделялся из всех курсантов рано созревшей мужской красотой: высокий, узкий в талии, но широкоплечий, с томными, темно-карими глазами, правильным носом и густыми, черными бровями. На припухлых глазах его всегда играла улыбка, а в запасе имелся свежий анекдот, причем Фомичев был готов поклясться, что Витька выдумывает их сам. В отличие от своих сверстников Мороза уже не мучили юношеские угри, и возвращаясь после побегов, он со смехом рассказывал о своих подвигах на сексуальном плане. По его словам ни кто не мог устоять перед его чарами, особенно одинокие базарные торговки тридцати и более лет. До поры это все воспринималось как нечто фантастическое, байки и есть байки. Но как-то через неделю после очередного побега в их училище нагрянула симпатичная женщина лет сорока требовавшая свидание с Морозовым. На все допросы начальства она отвечала что является кадету двоюродной сестрой, притащила целый мешок жратвы, мгновенно уничтоженный кадетами, и выбила для Витьки самое настоящее увольнительное. С него Мороз вернулся довольный как кот и под хмельком, за что был лишен всех отпускных на полгода вперед. В ту же ночь Витька слинял из части, и был обнаружен через неделю как раз по адресу той самой мнимой сестры, причем повязан был поисковой группой тепленьким у ней в кровати. После этого случая скандальная слава Мороза пошла на взлет. Вот это и бесило ротное начальство. Бесшабашная вольница Мороза выгодно отличалась от размеренной, скучной кадетской жизни. Кроме того из-за его побегов рота ни как не могла взять первое место по училищу, хотя по всем остальным показателям законно претендовала на него.
Время шло заранее распределенным порядком, строевая подготовка сменялась тактической подготовкой, и после пятикилометрового марш броска в каске и с автоматом за плечами ужин и сон казались самой высокой наградой. За этим все потихоньку начали забывать о беглеце, и поэтому когда на уроке геометрии по партам прошелестело:
— Мороза привезли, — все, соскочив с места, кинулись к окнам.
На плацу действительно два солдата срочной службы вели Морозова. В этот раз он выглядел как ни когда странно: джинсы в обтяжку, узкая, черная рубашка с заклепками, длинные, до плеч волосы, и реденькая, юношеская бородка.
— Прямо поп! — засмеялся кто-то из кадетов.
— Ну-ка сядьте счас же на место! — взвизгнула учительница математики по кличке Ежжа. Это слово произошло сразу от двух слов: Еж и Уж. Геометричка была длинная, худая, но волосы на ее голове торчали густым ежиком. Фомичев помнил, что эту кличку в свое время ей дал как раз Морозов. Он почти всем давал клички, и почти все они приживались. Того же Фомичева он прозвал Фома, а командира корпуса за хриплый голос Контрабасом.
На следующий день Фомичеву пришлось заступить на дежурство по роте. День прошел в повседневной суете, и к ночи, когда рота отошла ко сну, подступила расслабляющая усталость. В ротном карцере, в двух шагах от стола дежурного, был заперт Морозов, уже наголо постриженный и переодетый во все армейское. Нестерпимо хотелось спать, и чтобы как-то отвлечься от этого Вовка открыл окно кормушки и тихо спросил.
— Эй, Мороз, как погулял в этот раз?
— Нормально, — донеслось до ушей Владимира.
— Где был?
— В Питере.
— Лучше б к Черному морю съездил, в Евпаторию. Или в Ялту. Там тепло, там фрукты, абрикосы.
— Да был я в этой Ялте, еще в прошлом году, а в Питере вот не был.
— Ну и что там есть хорошего?
— Там все хорошее. Улицы, дома, памятники. Знаешь какие атланты там стоят около Эрмитажа? Здоровые, черные, полированные.
— Это памятники что ли?
— Ну да, только у них на плечах держится крыша.
— А-а! Видал я раз такую штуку на картинке, помнишь, про древнюю Грецию нам Мироныч показывал.
— Ну да, — Мороз вздохнул. — Как хорошо на воле, ты не представляешь!
— Что ж там хорошего? Опять по торговкам прошелся?
— Да причем там торговки, Вовка! Жизнь там другая, что хочешь, то и делаешь, как хочешь, так и живешь. Разве ты так жить не хочешь?
Владимир попробовал представил себе подобную жизнь и поневоле вспомнил вечный холод подвалов, голод, когда в животе ноющая боль пустого желудка, и сон, каждые пять минут прерывающийся зябкой дрожью всего тела. Все это так не вязалось с этой его сегодняшней, размеренной и определенной жизнью.
— Нет, не хочу. Тут все просто, понятно, а там... надо искать жратву, ночлег.
— Да не это самое главное в жизни, Вовка!
— А что главное?
— Как тебе объяснить? Свобода, воля. Выйдешь на набережную, сядешь на ступеньки, и смотришь на стрелку Васильевского острова. А там такая красота: здание биржы, Ростральные колонны. Можно сидеть и смотреть на это часами.
Он чуть помолчал, потом неожиданно начал читать стихи.
— Я растворяюсь в этой синеве, и над Исакием лечу как птица, и ночью мне опять не спиться, мне кажется, что это только снится, а если я усну, я снова там, в армейской той тюрьме...
Мороз читал долго, негромко, без выражения, монотонно, но Владимир боялся даже громко дышать, чтобы не пропустить ни звука. Наконец он замолк, и Фомичев спросил:
— Это все твое?
— Да.
— А ты не пробовал как-нибудь перевестись на гражданку? Ну, там в интернат, детский дом.
Мороз рассмеялся.
— В детский дом меня не возьмут, мне уже пятнадцать. Да и не хочу я туда. Я и оттуда сбегу, а это значит что? То, что меня опять запрячут либо в кадеты, либо в тюрьму.
— Не пойму я тебя, ... — начал было говорить Владимир, но тут снизу хлопнула дверь, и он, подскочив со стула, торопливо захлопнув окно кормушки. Это были оба прапорщика, Симонов и Пимонов. Выслушав рапорт курсанта Симонов кивнул на дверь карцера.
— Открой ее, а сам отойди подальше.
Они зашли, закрыли за собой дверь. Фомичев хоть и отошел подальше, но все же слышал их голоса, слов разобрать не мог, зато угрожающие интонации слышал явно. Вскоре из карцера начали доносится болезненные вскрики, стоны. Владимир вспотел, он долго колебался, но потом все же на цыпочках пробрался к двери и прислушался.
— Ну, так что, будешь, сука, бегать еще?!
— Буду, — прохрипел искаженный болью голос Мороза. И вслед за этим сразу послышались тупые шлепки ударов.
— Нет парень, мы тебя все равно обломаем! — судя по скрипучему голосу это был Пимонов. — Ты нам всю отчетность ломаешь, я из-за тебя, падлы, старшего прапорщика ни как не получу.
— Все равно сбегу, — слабо донеслось до Фомичева, и опять тупые удары.
Не выдержав Владимир на цыпочках отошел к окну, уставился на пустой, освещенный единственным фонарем плац. Сердце сжимала тупая боль сочувствия и сострадания к Морозу. Если б не эти стихи, он, может быть, и не принимал это все так близко к сердцу. А так... словно что-то надломилось в нем.
Прапорщики вышли из карцера минут через десять, мокрые от пота и злые.
— Завтра мы еще придем, и спросим тебя по полной программе! — в сердцах бросил обращаясь внутрь камеры Симонов. — Закрой! — Велел прапорщик Владимиру. — И ни какой ему воды и пищи двое суток!
Когда снизу хлопнула входная дверь Володька подскочил к столу, схватил графин, стакан и проскользнул в карцер. Морозов лежал на полу, свернувшись калачиком.
— Витька, Витька, — начал тормошить его Фомичев. Постепенно тот пришел в себя, застонал. Володька приподнял его и поднес к губам стакан с водой. Тот жадно, но с трудом выпил его, прохрипел:
— Еще!
На лице Мороза не было ни синяков, ни ссадин, но каждое движение доставляло ему боль.
— Все потроха отбили, — пожаловался он.
— Ну, а зачем же ты говорил что сбежишь? Пообещал бы что исправишься, а потом все равно дал бы деру! Вот дурак!
— Надоело мне все врать, притворяться. Я хочу жить по своему, понял, Вовка?
— Да понял я, понял!
Фомичев метнулся назад, достал из тумбочки свою пайку: кусок белого хлеба с маслом и полтора кусочка сахара.
— На, поешь!
— Не могу я, спасибо... тебе.
Судя по голосу Мороз плакал, только в свете тусклой лампочки слез не было видно.
— На, я положу ее здесь, а ты потом поешь, хорошо? Я пойду, мне надо пройти дневальных проверить, да поднять наряд на кухню.
Когда минут через сорок вернувшийся Фомичев заглянул в камеру, Мороз лежал свернувшись клубочком.
— Мороз, ты спишь? Витька?
Тот не ответил, и успокоенный Фомичев закрыл окошко.
«Пусть поспит, это для него сейчас лучше всего».
В шесть началась повседневная суматоха побудки, в восемь он сменился. И вдруг к обеду Фомичев узнал что Морозова увезли в городской госпиталь. В корпусе началась какая-то странная суматоха. Капитан и его «Фобос» и «Деймос» с растерянными лицами метались по казарме заставляя дневальных в очередной раз переправлять койки и в десятый раз мыть полы. Личный состав был снят с занятий, построен, все получили нагоняй за внешний вид, половину роты тут же обкорнали налысо, всех заставили подшить на камуфляж новые подворотнички. Все прояснилось в три часа, когда в роте появился командир корпуса, его заместитель по воспитательной части, и толстый офицер с погонами майора. Осмотрев роту и выстроенный личный состав все командиры прошли в канцелярию, пригласив с собой ротного и прапорщиков. Один из кадетов шепотом сказал соседу Фомина, что майор не кто иной, как военный прокурор. Разговор в канцелярии шел долгий, и на повышенных тонах. Лишь после ухода начальства подслушивающий у двери канцелярии дежурный поведал о том что узнал.
— Братцы, Мороз умер!
— Как умер? — ахнули все в голос.
— Так! Эти двое, Пидор и Сидор сломали ему ребра и те вошли в печень. Сильное кровотечение и все! Врачи уже не смогли его спасти.
Вовка был потрясен. Он понял что мог бы помочь Морозу, если бы раньше вызвал дежурившего в санчасти врача.
«Откуда я мог знать, — думал он. — Я ведь думал что он просто спит!»
Несмотря на все эти попытки самооправдания совесть кадета была нечиста. Выйдя в туалет он забился в угол за нишу со швабрами, ведрами и тряпками, и долго, беззвучно, что б ни кто не слышал, плакал.
Скандал получился глухим, но результативным. И капитана и обоих прапоров уволили, Симонова даже посадили. Сняли и командира корпуса.
Через год третья рота по всем показателям заняла первое место среди двадцати рот Рязанского имени Кутузова кадетского корпуса. Десять самых отличившихся кадетов отправили на съезд кадетов в столицу. Среди них был и Фомичев. В Олимпийском центре перед десятью тысячами одетых в армейскую форму подростков три часа выступали самые разные артисты, а затем на сцену вышел сам Сазонтьев. Кадеты встретили его появление восторженным ревом. Для них он был идолом, кумиром, живым воплощением бога войны.
— Кадеты, солдаты мои! Я не даром назвал вас солдатами. Вы можете дослужиться до генералов и маршалов, но навсегда останетесь солдатами родины. Вы будущее нашей армии! Самой сильной армии на этом земном шаре. Вы становой хребет будущей профессиональной армии. Пройдет десять лет, и нам не нужны будут эти чахлые студенты, бегающие от повесток по всем психушкам. На сегодняшний день в суворовских и кадетских училищах обучаются семьсот тысяч бывших беспризорников. Это огромная армия, способная смять и раздавить любого противника. Никогда не забывайте то, что это Родина подобрала вас, вытащила из подвалов и чердаков, отобрала от родителей наркоманов и алкоголиков, накормила, напоила, выучила и сделала вас людьми. И единственное, что она просит от вас — это достойно защищать ее на всех рубежах страны. Да здравствуют кадеты, будущее нашей армии и флота, будущее нашей России!
Кадеты ответили на эту речь Главковерха восторженным ревом и аплодисментами. У Фомичева горели отбитые ладони, по щекам текли слезы. Все сомнения Владимира, его раздумья, а так же судьба, стихи и смерть Мороза — все это осталось в прошлом. Теперь он не сомневался в правильности кем-то избранного для него пути.
ЭПИЗОД 60
В этот вечер Сизов приехал в свою резиденцию Горки-десять как обычно, в девять часов вечера. Там его ожидал неприятный сюрприз, Ольга спала на диване в холле, и, судя по ее позе и обилию бутылок рядом на столике, вечер не прошел для нее даром. Сизов поморщился, в последнее время жена черезчур пристрастилась к спиртному. В чем-то он ее понимал, после того как судьба свела их вместе вся ее предыдущая жизнь оказалась перечеркнута крест накрест. Вольная, богемная, журналистская жизнь сменилась сухим официозом раутов и ужинов, свобода передвижений, знакомств и встреч — заранее распланированным перемещением под бдительным присмотром доброго десятка телохранителей. Самое ужасное что все это было не простой формальностью, два года назад один из членов чеченской диаспоры попытался взорвать Ольгу вместе с собой на празднике в честь начала учебного года. Откуда смертник узнал что Данилова приедет именно в эту школу, так никто и не выяснил.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30