А-П

П-Я

 

Волокут с собой два МГ-15-ых, коробки с патронами, и Ганс, хомяк этот, баул какой-то тащит и канистру с водой из НЗ. Глянул наш русский на эту картину и повеселел сразу, похлопал меня по плечу:
– Теперь живём, друг!..
…Первым делом мы окопы вырыли. Ох, и ругались же все… поначалу… Зато потом, когда целую роту пехоты республиканской нашинковали, а сами ни одной царапины не получили, весь экипаж майору спасибо сказал, что копать заставил… В общем, двое суток мы там сидели, вокруг этого танка в обороне… Народу покрошили видимо-невидимо…
Ребята эти, «Витязи» дикие, пока без нас сидели, первым делом свой танк закопали по самую башню, и когда я на посадку шёл, то малость попутал технику, это английский «Виккерс» там в поле стоял. Русский танк и не увидишь сразу, так они его засыпали – только башня торчит между двух холмиков. Танкёры на одном из них, том, что ближе к дороге, окопчик отрыли, бруствер траками от разбитой гусеницы обложили, да песочком присыпали, но плохо – от одного гребешка лучик и отразился, да мне в глаз и попал. Слава Богу, в тот, который не заплыл… В общем, танкисты наши по кружечке водички пропустили и ожили маленечко, заулыбались. Смотрю я на их морды славянские, и тут вижу знако-омый такой фингал у одного под глазом. Точь-в-точь, как у меня. Только у меня слева, а у того справа. И разобрало меня тут любопытство, значит. Я к майору аккуратненько так поворачиваюсь, козыряю ему как положено и вопросец ему, с ехидцой:
– Герр майор, а чем ваш танкист отличился?
И на свой глаз показываю так, исподтишка. Погрустнел тут он, и мне в ответ:
– Севой меня зовут, обер-лейтенант. Всеволодом Львовичем. Можешь ко мне по имени-отчеству обращаться, разрешаю. А освещение я ему подвесил за дело… танк у меня командирский, рация есть. Да как нас тряхнуло взрывом, рация моя работать перестала, а этот, стрелок – радист так называемый, починить её не может, хотя я его по честному на курсы отправлял, чтоб научился всему, что положено. Видно, только жрал от пуза да за девками бегал, скотина… Теперь вот, рация вроде есть, а вроде нет. Не работает. А если бы ты с неба не упал, то и вообще конец бы нам пришёл – у нас на троих шесть сухарей, полфляги водки, а воды – ни капли…
И так мне сразу пить захотелось, жара ведь страшенная стоит. Но я себя пересилил, стал всё изложенное по полочкам раскладывать, любим мы, немцы, порядок во всём. Перво-наперво попытался я имя его выговорить, но на втором слоге понял, что проще язык изо рта извлечь, молотком отбить, как бифштекс, чтобы помягче был, да назад вставить, тогда может и получиться выговорить это – Вшефолотлеофвофитшч. Севой он себя к концу дня разрешил называть, когда мы четвёртую атаку отбили. Вот это имя у меня сразу получилось выговорить. Но – по порядку. Орднунг есть орднунг. Рассказал он мне про рацию, тут меня и осенило: у меня же Курт есть, герой штурман, в штаны при первой атаке французов напустивший. Маню я так его ласково, пальчиком… встрепенулся малый, подобрался поближе. А я майора в бок:
– Герр майор, а пусть вашу рацию мой штурман посмотрит, он у меня радист тоже. Только просьба у меня к вам, личная.
Русский смотрит на меня так косо – косо, а я своё гну:
– Если не получится у него, то подбейте ему глаз с этой стороны, – и на свой показываю, – а заодно и стрелкам моим, обоим, чтоб весь экипаж одинаково выглядел…
Тут танкист понял, и как заржёт, аж до слёз. Наконец успокоился, и головой кивает, брямкнул что-то по своему горе-радисту, тот закивал, ухватил моего Курта за рукав и потянул в нору, под брюхо танка прокопанную. Смылись они, значит, майор моих стрелков к себе поманил и поставил задачу: отрыть ещё два окопа под МГ, один, значит, правее своего, а второй позади нас, метрах этак в ста. Отсечная позиция называется, и водителя своего с ними отправил. Только орлы уползли, голос из танка раздался, Курт докладывает:
– Герр обер-лейтенант, задание герра майора выполнено – рация починена, связь установлена.
Как услышал это Сева, даже в лице переменился и спрашивает, значит:
– А доложите мне, лётчик, причину неисправности!
Штурман мой, недолго думая, выдал секрет:
– У вас, герр майор, провод от питания отсоединился…
Ну, думаю, бедный русский танкист… А Сева меня за собой в нору тянет… Нет, что не говори, а танкистом я бы быть не хотел… Жарко, тесно, везде железяки какие-то торчат, не развернуться. Вот мой «Юнкерс», хоть в футбол играй. Первым делом майор со своими связался и доложил, что жив и сидит в тылу у френчей, к обороне готов. Да и если что, то дорогу он на Севилью перекроет. А ещё сказал, что с боеприпасами у него совсем туго, и если бы не немецкий бомбер, который ему чуть башню не снёс при вынужденной, то совсем бы плохо ему было. А теперь нас семь человек при пушке с пятнадцатью снарядами. Да четыре пулемёта. И боеприпасы бы не помешали, а то своих не надолго хватит. А из наушников ему в ответ по-русски, а он уже шёпотом мне переводит, что из тридцати пяти танков, что с ним в атаку пошли, только двадцать четыре машины уцелело, остальных пожгли, и когда к нам прорвутся, никто не знает. Что экипаж мой жив и здоров, они очень рады, и уже доложили нашим на аэродром, а те нас в безвозвратные потери списали, но сейчас сильно радуются. И, напоследок, обнадёжили, что планируется совместный удар в нашем направлении, но завтра. А поэтому держаться нам требуется как минимум сутки…
…Где-то через час, слышу я звук знакомый. Глядь в небеса – точно, «Хейнкель» ковыляет, пятьдесят один эр…модифицированный, а попросту говоря, русский И-15ый с БМВ 132-ым, на восемьсот восемьдесят кобыл… Лётчик из кабины высунулся и рукой нам машет, тут Курт орёт дурным голосом от рации:
– Господа офицеры! Прячьтесь, пилот передаёт, что сейчас нам боеприпасы скидывать будет. А ещё, привет вам, герр обер-лейтенант от Дитриха фон Ботмера.
Тут уже и я заорал от страха. Этот парень вообще был смертником, никто кроме него столько машин не угробил, а уж сейчас то… Смотрю, пятьдесят первый так тихонечко вираж закладывает и пикирует… прямо на нас с майором… как мы в норе уместились вдвоём одновременно, ума не приложу. Только почувствовали, как от удара земля дрогнула, и здоровый такой «БУМ» послышался, следом второй раз – «БУМ». Глянул майор через щель смотровую, машет, мол, можно вылезать, ну мы и назад. Ещё увидели, как Дитрих на штурмовку заходит, республиканцы метрах в семистах от нас по кюветам дороги засели, вот фон Ботмер по ним и высадил боезапас. Вообще, «Хейнкель» для штурмовки хорошо подходил, это у него получалось лучше, чем от «семьдесят седьмых» отбиваться… Ну, отвлёкся я чего-то…
Алексей Ковалев, начальник штаба 12-ой интернациональной бригады. 1936 год.
Они маршировали по узким улицам Мадрида. Четко отбивая шаг, держа равнение они маршировали по старинным мостовым, знавшим ноги Колумба и шаги Кортеса. А вокруг волновалось и шумело людское море. Улыбающиеся, подбрасывающие к небу сжатые кулаки милисианос, орущие во все горло: «Вива Республика!», «Салуд, комарадос!», «Но пасаран!» Раскрасневшиеся девушки бросали им цветы, женщины постарше совали в руки хлеб, фрукты и маленькие кувшинчики с вином. И над всем этим буйством красок юга в безумной синеве испанского неба горело красное знамя – знамя революции и счастья всего простого народа…
Алексей шел перед строем второго батальона. За ним двигались французы, бельгийцы, русские, немцы и множество представителей других стран и народов. А рядом с ним, старательно оттягивая ножки в шевровых фасонных сапогах маршировала переводчица Левина. Товарищ Мария. Маша. Машенька…
Прошло пять лет со дня трагической гибели Надежды. За все пять лет Алексей не обратил внимания ни на одну женщину. Ночами он просыпался в холодном поту от страшного, слишком явственного чтобы быть сном видения и молча грыз зубами подушку. Но время – лучший лекарь. Память наконец сжалилась над Ковалевым и оставила его в покое. Вот уже более полугода, как он перестал каждую ночь вскакивать от вида Надежды с бурым пятном, неумолимо расползающимся по гимнастерке…
Он прибыл в Валенсию в конце сентября 1936 года. Там он и встретился с представителем ЦК Коминтерна Берзинем. Ян Карлович прилетел в Испанию из самой штаб-квартиры Коммунистического Интернационала в Лондоне и в тот момент ведал распределением прибывающих интернационалистов по фронтам. Алексей хорошо знал Яна Карловича по прежней совместной работе и потому не слишком удивился, когда тот предложил ему место начальника штаба 12-ой интербригады, которой командовал чешский генерал Петер Лукач. А потом, уже после знакомства с Энрике Листером и «неистовой Долорес», Берзинь подвел к нему невысокую хрупкую девушку, совсем еще ребенка, с иссиня-черными волосами и сказал:
– Вот, Алексей Петрович, твоя переводчица. Товарищ Левина – прошу любить и жаловать.
Алексей хотел было сказать, что такой девчурке место за школьной партой а не на фронте, но смолчал. Он даже не посмотрел на девушку внимательно и только буркнул:
– Ковалев Алексей Петрович. Можно просто товарищ Ковалев.
Девушка застенчиво улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ковалев поднял взгляд и вдруг почувствовал, как сдавило горло. О, эти прекрасные, огромные, бездонные иудейские глаза! «Как странно, – думал Алексей про себя, – этот великий народ даровал человечеству мудрость врачей и ученых, блеск композиторов и твердость учителей. Он дал людям гений Маркса и Троцкого, но в глазах каждого из них не блистает заслуженная гордость, а стынет и стынет вековая печаль и неутешная скорбь великого и мудрого народа-изгнанника». Ковалев не слышал, что говорили ему Берзинь и Левина. Он словно тонул, растворялся в двух бездонных озерах, черных как вода в безлунную ночь.
Опомнился он лишь тогда, когда Ян Карлович сильно хлопнул его по плечу и громко произнес:
– Ну, я вижу, что вы сработаетесь. – И уже тише, так чтобы слышал один Алексей, добавил, – Давай, товарищ Ковалев, не тушуйся. Девчоночка правильная, наша. Не век же тебе бирюком жить. Вспомни, что товарищ Коллонтай говорит…
Алексей не слушал. Он шагал к автомобилю широкими шагами, и переводчица семенила рядом. Алексей думал о девушке. И о тех словах, что сказал ему Берзинь. Он очнулся от размышлений только когда понял, что девушка что-то говорит ему и, видимо, уже не в первый раз.
– Простите?
Девушка снова смутилась:
– Я только говорила, товарищ Ковалев, что меня зовут Мария Моисеевна. Можно просто Маша.
Просто Маша… Он, конечно, запомнит это…
Уже вечером они добрались до расположения штаба бригады. Алексей прошел мимо часовых, и неприятно удивился тому, что никто не спросил ни документов, ни пропуска. Крепкий, плотный, невысокий человек в генеральской фуражке и звездами в петлицах поднялся им навстречу:
– Петер Лукач. Вы – мой начальник штаба? Товарищ Берзинь сообщил мне о вас. А вы, как я полагаю, товарищ переводчица? – Он широко повел рукой, предлагая Алексею и Маше садится.
Алексей узнал говорившего. Это был знаменитый венгерский писатель-коммунист Мате Залка, герой революции 1919 года, бежавший из страны после победы реакции, и с тех пор активно сотрудничавший с Коминтерном. Они уже встречались раньше, в Манчжурии и Турции, а также в ЦК Коминтерна. Улыбнувшись и поздравив самого себя с возможностью произвести на Машу впечатление, Ковалев шагнул вперед:
– Здравствуйте, товарищ Залка! Я – Ковалев, может помните?
– Как же, как же, товарищ Алексей! Герой Манчжурии! Очень рад, что вы у нас. А ваша спутница?
– Переводчица. Товарищ Левина.
Маша подошла поближе. Она безусловно знала писателя и пропагандиста Мате Залка, и теперь совсем оробела от присутствия таких известных людей. Она стояла, во все глаза разглядывая генерала Лукача и его начальника штаба. И в ее взгляде светилась наивная детская вера в сильных и мудрых взрослых людей.
… Потом были отчаянные бои за Серро-де-лос-Анхелес – Гору Ангелов. Этот высокий холм на юго-восточных подступах к Мадриду превратился в настоящую крепость. Фашисты отрыли там шесть линий траншей, а монастырь стоящий на вершине холма укрепили и сделали своей цитаделью.12-я интербригада получила приказ выбить противника и занять монастырь, господствующий над всей местностью.
Артподготовка уже отгремела, а бойцы все еще никак не могли подняться в атаку. Вчерашние учителя, пропагандисты, активисты профсоюзов они вжимались в землю, не смея поднять головы из-за уцелевших стрелков. 2-ой батальон состоящий из французов и бельгийцев лежал пластом, не в силах расстаться с матерью землей. И тогда Алексей, замирая от ужаса перед слепой смертью, встал в полный рост и подошел к бойцам. Небрежно закурил папиросу и столь же небрежно поинтересовался:
– Ну-с, так и будем лежать? – Пуля свистнула рядом с его головой, но он сумел сдержаться и не нагнулся, – Тогда я один пойду.
И он зашагал вверх по склону. Это подействовало и, выкрикивая что-то воинственное, французские товарищи бросились вперед с винтовками наперевес. Он бежал вместе с ними, тоже вопя нечто боевое и яростное. Заветная цель – первая линия траншей была уже рукой подать, но в этот момент ожил молчавший доселе «МГ-34». Длинная очередь смела первую шеренгу атакующих, и зацепила тех, кто не успел упасть ничком. Алексей успел, и теперь ему оставалось лишь бессильно скрипеть зубами, наблюдая как захлебывается натиск батальона, как уже ползут назад уцелевшие бойцы, как чаще мечутся огоньки выстрелов над траншеей фашистов.
И тут вмешалась минометная батарея республиканцев. Должно быть у минометчиков были хорошие корректировщики и отменные наводчики, потому что уже со второго залпа мины начали рваться в траншее. Пулемет франкистов замолчал, окутавшись дымом близкого разрыва, стрельба стала куда реже и из правильных залпов превратилась в бестолковую трескотню. Ковалев понял, что сейчас самый удобный момент для того, чтобы переломит ход боя в свою пользу. Вскочив на ноги, он с криком «Вива Республика!» очертя голову бросился вперед.
Батальон не бросил его, и бойцы вновь поднялись в атаку. Алексей перемахнул через остатки проволочного заграждения и спрыгнул в траншею. Выстрелил в упор в какого-то франкиста, пытавшегося то ли поднять винтовку, то ли поднять руки, метнулся к изгибу окопа, и еле успел отпрянуть назад. Пуля впилась в стенку траншеи как раз туда, где мгновение назад была его голова. Ковалев выставил руку с пистолетом и послал три пули в ответ. В этот момент «МГ» снова ожил.
Алексей слышал крики своих бойцов, попавших под кинжальный огонь станкача, садившего длинными злобными очередями. Как видно пулеметчик пришел к выводу, что теперь патроны жалеть нечего: все равно врагу достанутся. Ковалев вжимался в земляную стенку. Он слышал, как рвутся брошенные интербригадовцами наугад гранаты, как замолкая на секунду, смертоносная машина вновь и вновь взревывает в своей страшной ярости, собирая свою кровавую жатву. Как надсаживаясь кричит кто-то, получив пулю не то в поясницу не то в живот, и как невидимый пулеметчик, в упоении боя орет хриплым голосом дикую песню:
Слышишь, гвардеец? – война началася,
За Белое Дело, в поход собирайся.
Смело мы в бой пойдём за Русь святую,
И, как один, прольём кровь молодую.
Рвутся снаряды, трещат пулемёты,
Скоро покончим с врагами расчёты.
Смело мы в бой пойдём за Русь святую…
И, как один, прольём кровь молодую.
Вот показались красные цепи,
С ними мы будем драться до смерти.
Смело мы в бой пойдём за Русь святую…
И, как один, прольём кровь молодую.
Вечная память павшим героям,
Честь отдадим им воинским строем.
Смело мы в бой пойдём за Русь святую,
И, как один, прольём кровь молодую.
Русь наводнили чуждые силы,
Честь опозорена, храм осквернили.
Смело мы в бой пойдём за Русь святую,
И, как один, прольём кровь молодую.
От силы несметной сквозь лихолетья
Честь отстояли юнкера и кадеты.
Смело мы в бой пойдём за Русь святую,
И, как один, прольём кровь молодую.
До него не сразу дошло, что неизвестный пулеметчик голосит свою страшную песню по-русски. Когда же он это понял, то вдруг, с новой силой, в голову ему ударила черная злость на убийц Надежды. С нечленораздельным ревом, в котором не было уже ничего человеческого, он ринулся вперед, на ходу яростно паля из маузера. Пули ударили рядом с ним, одна ужалила его в плечо, но он успел застрелить франкиста, подтягивавшего к пулемету новый короб с лентами. Из-за разряженного «МГ» ему навстречу поднялся пулеметчик. Ненавистный китель русского офицера был весь изодран, перепачкан грязью и кровью. Левая рука была перетянута тонким брючным пояском. Ниже перетяжки висел пустой рукав, почерневший от крови. Фашист вскинул правую руку с длинным пистолетом и дважды выстрелил. Алексей качнулся в сторону и услышал как у него за спиной вскрикнул боец, получивший пулю, предназначавшуюся ему. Он поднял маузер и в этот момент русский швырнул ему в лицо разряженный пистолет. От тяжелого удара в лоб Алексей рухнул навзничь. Мимо него пробежали бойцы, торопясь захватить фашиста в плен. Затем неожиданно раздался громкий крик: «За Родину! За Кутепова!» и тяжело грохнул взрыв ручной гранаты. Над Ковалевым свистнули осколки. Фашист подорвал гранатой себя вместе с окружившими его республиканцами.
Алексей с трудом встал на ноги и подошел туда где было пулеметное гнездо. Рядом с убитым франкистом-подносчиком он остановился. Пулемётчик был молод, совсем еще мальчишка. На его кителе был приколот значок: башня московского кремля в венке из лавровых листьев. Чуть дальше валялась отброшенная взрывом полевая офицерская сумка. Как ни странно он была почти целой. Ковалев наклонился и поднял ее. Открыл. Несколько карандашей, карта с отмеченными траншеями. Фотография хозяина. Совсем ещё сосунок – не больше двадцати пяти лет. Фашист был снят вместе с несколькими франкистскими офицерами, они радостно улыбались в объектив. Рядом со снимком обнаружилось незаконченное письмо. «Милая моя, бесценная моя Наденька! Здравствуй. Я получил твое письмо и сразу же отвечаю. Мы прекрасно устроились, испанские товарищи нам во всем помогают. Я нахожусь на совершенно безопасной должности офицера связи при военном советнике одной из дивизий, так что не волнуйся за меня…»
Алексей уронил письмо и стоял в задумчивости. Почему он не сдался? Проклятый фанатик…
…Они так и не смогли взять проклятую Гору Ангелов. Из тыла к франкистам подошли на помощь чертовы русские танки. На следующий день, когда генерал Лукач вновь послал свои батальоны в атаку, навстречу им рванулись низкие, приземистые танки с ненавистной молнией на броне. Фашисты расстреляли и раздавили начавшееся наступление, уничтожив до батальона пехоты и почти всю артиллерию бригады. 12-й бригаде пришел приказ отступать…
Их перебросили в район Университетского городка. Там кипели упорные бои, танки франкистов рвались к Мадриду. Республиканцы били их из засад, тщательно маскируя пушки и открывая огонь в самый последний момент, забрасывали в упор бронированные чудовища гранатами, динамитными шашками и бутылками с бензином. Какой-то остряк окрестил эти бутылки по имени русского консула при генерале Франко «Молотовским аперитивом» и теперь их только так и называли. Появились и первые герои – истребители танков. Алексей лично уничтожил один итальянский танк: к русским присоединились итальянцы. Итальянские танки были слабее русских и Ковалев к своему стыду испытывал какую-то гордость от того, что оружие его Родины оказалось лучше. Впрочем, гордость эта быстро проходила, стоило лишь встретится с «соотечественниками» на поле боя. Русские «добровольцы» дрались особенно яростно. Иногда республиканцам удавалось просочиться в районы, занятые фашистами и тогда ненавистные русские Т-26 короткими внезапными бросками отсекали и уничтожали пехотные группы. Такие операции дорого обходились республиканцам, и всякий раз, когда из атак приносили новых и новых убитых, Алексей сжимал кулаки, давая страшную клятву расплатиться с фашистами за все.
Война в Испании все больше и больше отличалась от той, которую предполагало руководство Коминтерна. Вначале казалось, что неорганизованный мятеж нескольких армейских частей совсем скоро будет подавлен, и Испания станет первым в мире государством, власть в котором по праву возьмут рабочие и крестьяне. Ведь армия Испании была так слаба а помощь Коминтерна так огромна! Ковалев сам обеспечивал доставку более чем миллиона фунтов стерлингов в распоряжение правительства Кавальеро. В Испанию могучим потоком хлынуло самое современное оружие и тысячи, десятки тысяч добровольцев. Весь мир считал, что еще немного, еще одно, последнее усилие и мятеж генерала Франко станет достоянием истории.
И в этот момент к Франко пришла помощь. Маша как-то спросила: почему же франкисты одерживают победу за победой если республиканцев больше и вооружены они лучше.
– Понимаешь, Машенька, – ответил Алексей, – у нас люди – настоящие герои, но, к сожалению, они не солдаты. К Франко приехали профессиональные солдаты, палачи и убийцы, которых прислали фашисты всех стран. Они ограбили свои народы, собрали огромные богатства и сумели вооружить своих наймитов отличным и современным оружием. Здесь настоящие армейские части из Германии, Италии и России, – он скривился, произнеся ненавистное имя своей родины. Маша почти не знала России. Для нее, уехавшей с родителями в Англию в начале двадцатых, отчизна была чем-то далеким и не настоящим.
Ковалев кривил душой, он-то точно знал, что кроме итальянцев, действительно приславших нормальный экспедиционный корпус, немцы и русские отправили только добровольцев. Правда, эти добровольцы были офицерами-профессионалами, но это все-таки были добровольцы, фанатичные и упрямые. Помолчав он продолжал:
– Конечно, мы все равно победим, ведь наша победа предопределена марксизмом-троцкизмом. Но эта победа будет нелегкой, – он снова замолчал, а потом продолжил уже другим голосом, – и будет стоить многих жертв. Я знал многих из тех, кто заплатил за будущую победу самую дорогую цену…
– Товарищ Ковалев, – голос Маши дрожал и прерывался, – я знаю. Я все знаю. Мне рассказывали про вас… про вашу невесту… извините…
Она умолкла и отвела глаза, боясь бередить старую рану.
Алексей мягко приобнял ее за плечи:
– Товарищ Левина, все в порядке… – он замялся, пытаясь подобрать подходящие слова. Ему хотелось сказать этой милой девушке, что былую потерю заслонила новая любовь, которая народилась и крепнет в его сердце, что он, впервые за пять лет, осознал, что со смертью одного человека жизнь других вовсе не заканчивается; но, не найдя нужных слов, опустил голову и умолк окончательно.
Капитан Всеволод Соколов. Осадное сидение. Испания. 1936 год.
Новоприбывшие «кондоровцы» вполне симпатичные ребята. Правда с их командиром, обер-лейтенантом Шрамом, я уже имел честь познакомиться в Сарагоссе. Вот уж, воистину: и смех и грех…
Мы в тот день провожали инженер-полковника Астрова и поручика Котина. Они с Путиловского к нам прибыли, чтобы данные собрать по применению своей продукции так сказать в реальных условиях. И по горячим следам.
Хорошо они с нами пообщались. Мы им все про наши «коробочки» выложили: броню бы неплохо потолще, движок помощнее, запаса хода побольше и «пукалку» посерьезней. А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо! Астров сперва огорчился, а потом вроде, и сам уже понял, что мы правы. А поручик, даром что молодой, говорит: по вашим, соратники, рекомендациям будем разрабатывать новую концепцию танка. И как таких толковых людей и не проводить?
В лучшем ресторане в Сарагоссе мы их и провожали. Кроме нас, помнится, человек пять «латинян» сидело и испанцев – еще с десяток. Столы нам сдвинули, еду-питье подали, только-только в кураж входить начали – смотри, пожалуйста, еще союзники прибыли. Немцы. Честно скажу, я против германцев ничего плохого сказать не могу. Бойцы – хорошие, курсанты – серьезные, товарищи – верные. Вот только пить совсем не умеют. То есть пруссаки еще туда-сюда, а остальные… ну, слабоваты. Геноссен в гражданских костюмах сидят, но по повадкам видно: не наши, не танкисты. Летуны.
Мы поднимаем тост за братство по оружию и за единство родов войск. Они вежливо отвечают. Дальше – за фюрера германского народа, Адольфа Гитлера. Они пьют за светлую память генерала Корнилова и вождя России генерала Кутепова. Потом мы вместе поднимаем бокалы за Муссолини – пусть итальянцы тоже порадуются.
Кому первому пришла идея выпить за творцов нашего непобедимого оружия, я уже не вспомню. Все бы ничего, но подполковник Арман, мой комбат, уже начал пить коньяк стаканами, и, следовательно, несколько утратил контроль над собой. Когда кто-то из немцев попытался выпить за кого-то из конструкторов германского Рейха, наш Поль встал и закатил речь. Увы, его немецкий намного лучше моего и для него не было большой проблемой усыпать свою речь разнообразными эпитетами и сравнениями из мира литературы, зоологии, анатомии и иных отраслей знания. Сводилась его речь к тому, что если германские конструкторы берутся за что-либо, то на выходе только один продукт, вне зависимости от исходного набора. Дерьмо.
Так как за время своей речи Арман успел еще выкушать пару стаканчиков Мартеля, то речь его превратилась, в конце концов, в эпическо-сатирическую поэму, адресованную всем германским конструкторам. Итальянцы сидели в углу с пунцовыми лицами и изо всех сил пытались замаскировать кашлем душивший их хохот. А за нашим столом его и не маскировали. Я не очень люблю, когда издеваются над людьми, но у Армана это выходило здорово.
И тут германцы не выдержали. И стали отвечать. Оказалось, что некоторые из этих парней очень даже грамотны и подкованы, вспомнили Петра I, Екатерину Великую, припомнили все марки двигателей и орудий, которые у нас по их лицензии производят. Если бы Арман, да и все мы потрезвее были, мог бы интересный разговор получится. Но не получился.
Комбат говорит мне: а ну-ка, Всеволод Львович, просвети курсантов по матчасти. И я начал просвещать. Это было не так смешно, как у него самого, но не менее обидно. Даже более. Я-то тоже слегка перебрать успел. Может, я и не стал бы так ерничать, но тут побоялся: вдруг боевые товарищи и конструктора приезжие решат, что я трушу немцам урок преподать. В общем, когда я кончил говорить, немцы только икать могли: уж что-что, а я в «Каме» именно матчасть два года немцам читал.
И тут встал этот самый обер-лейтенант, сам весь белый, руки трясутся, и говорит, даже не говорит, а выкрикивает мне ломающимся фальцетом: «Да! Оружие у Вас лучше! Но войну выигрывают не танки и не самолеты, а люди! А чего стоят немецкие люди, Вы на Олимпиаде могли видеть!» Ну, в принципе, верно. Немецкая сборная в Берлине по числу медалей всех обогнала. Хотя в нескольких случаях им явно подсудили. Вот бокс, к примеру: наш Николай Королев, из московского «Святогора», чемпион России в тяжелом весе. Ведь видели все, что во втором раунде Шмелинг «поплыл». Нас через Берлин в Испанию везли, вот и организовали местные соратники посещение Олимпиады. А потом Шмелингу победа «по очкам». Мы выходили из зала словно оплеванные. Уже потом парторг объяснял, что этот матч судили чуть ли не по личной просьбе Адольфа Гитлера, и что в следующем году Макс Шмелинг приедет в Россию и там Королев его побьет.
Если бы я не был так пьян, я напомнил бы мальчику, что русская сборная завоевала второе место по числу медалей, и пошутил бы про то, что дома и стены помогают. Но я был пьян. Когда немец вспомнил про победу Шмелинга, я смолчал. Но подполковник Арман не смолчал. Он высказался о немецких судьях, и о немцах вообще.
Я уклонился от брошенного стакана, и вскочил на ноги. Немцы – парни спортивные, но биться стенка на стенку они не умеют. Я с шестнадцати лет на Москва реку ходил. Запрещали, конечно. Только я все равно, с дворницким сыном сбегал. Мы вместе с извозчиками бились (благо биржа неподалеку была). Против замоскворецких, охотнорядских, таганских. И все мы – такие.
Испанцы прыскают из зала, как клопы от свечки. Итальянские союзники жмутся по стенам. Немцы стоят нестройной гурьбой, мешая друг другу. А против них разворачивается русская кулачная стена. И идет справа налево, обходя весь зал. Я отбиваю удар, другой, и тут на меня выносит моего оппонента. Ну, получай, геноссе, за Королева, Россию, за такую-то мать!..
Но Макс (обер-лейтенанта зовут Макс Шрамм) не слишком страдает от обстоятельств нашего знакомства. Он спокойно принимает мое старшинство и гонит свой экипаж рыть второй передовой и отсечной окопы. Потом мы подсчитываем наши запасы, и я прихожу к выводу, что теперь, если численность противостоящих британцев вырастет не слишком сильно, то сутки-другие мы вполне в состоянии продержаться.
Немец-штурман починил нашу рацию, и я связываюсь со своими. Полковник Малиновский кроет меня непечатной бранью и называет «бешенной обезьяной». Это окончательно успокаивает. Когда «колонель Малино» доволен, он выражает свое одобрение именно таким способом. Нам обещают в самое короткое время подбросить боеприпасы, и просят продержаться сутки. Мне хочется верить, что мы их не подведем.
Обер-лейтенант Макс Шрамм. Осадное сидение. Испания. 1936 год.
Одним слово, сбросил нам Дитрих два стандартных десантных контейнера, один с патронами для МГ, второй – с сорокапятимиллиметровыми снарядами. Для русской пушки. Распотрошили мы их, и на душе повеселело, как Сева выразился: и жизнь веселее стала, и солнышко ярче засияло, но как то вот одним словом он умудрился два понятия выразить, загадочные эти русские, и язык у них интересный… Но вояки отменные. Мне Сева как синяк-то поставил? Интересно, наверное? За спорт я пострадал… Мы когда в Кадисе высадились, нас на грузовики посадили и повезли в расположение. Все устали до невозможности, злые, голодные, и решили эти испанские товарищи нас покормить. Видимо, блеснуть гостеприимством захотели, и в Севилье повели в лучший ресторан. Заходим мы культурно поужинать, а там дым столбом, патефон наяривает, песни поют, русские. Оказывается, танкисты гуляют, из «Витязя», русские добровольцы, союзники. Они перед этим захватили обоз республиканский, и среди всего добра бочонок спирта медицинского.
1 2 3 4