А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мои ноги превратились в ледышки. Как только я сумела, я без промедления принялась подавать сигналы миссис Кэннон, показывая, что я измучена, и надеясь, что, уловив мой сигнал, она догадается, что мы обе можем удалиться и оставить мистера Гамильтона наедине со своим вином. Но она сидела закрыв глаза, с самой неопределенной улыбкой. Я начала подниматься.
Рука мистера Гамильтона опустилась мне на запястье.
– Подождите, я хочу, чтобы вы кое-что послушали.
Его пальцы были холодными и жесткими, словно пальцы трупа, а черный шелк неприятно скользнул по моей коже. Я тут же села. Я уже тряслась от холода, и если я и содрогнулась лишний раз, то, думаю, он этого не заметил. Во всяком случае, я себя в этом убедила. Как только я уселась, он сразу же убрал руку. А потом в холодном воздухе раздалось нечто, похожее на неземную музыку – мягкие, чистые звуки, которые падали, словно капли воды в замерзший колодец.
– В том, что живешь в варварской стране, есть и некоторые преимущества, – мягко заметил мистер Гамильтон. – Полагаю, немногие английские джентльмены в паши дни и в наш век имеют придворного менестреля. Так вот, мисс Гордон, он перед вами.
Я обернулась, проследив взглядом направление его вытянутой руки. Теперь, когда он показал туда, я смогла разглядеть высоко у северной стены очертания балкона или галереи.
– Очень интересно, – сказала я, пытаясь удержаться от того, чтобы зубы мои не стучали. – Но не могли бы мы послушать его в гостиной?
– Такая музыка более эффектно звучит здесь, – коротко ответил мистер Гамильтон. Холод, казалось, только оживил его; на его скулах появились пятна румянца, а его глаза сияли. – Дейвей! – прокричал он, поднимая голову. – У нас сегодня гостья. Сыграй ей что-нибудь из твоего лучшего.
Музыка прервалась, зазвучали разрозненные звуки – менестрель пробовал инструмент, словно искал вдохновения. Наконец струны нашли мелодию, и голос запел.
Этот голос явно принадлежал немолодому человеку, но он был чистым и глубоким, несмотря на то, что дрожал. Я знала эту балладу; то была история несчастной фрейлины Марии, королевы шотландцев, которая забеременела от Дарнлея, мужа королевы. Движимая отчаянием, девушка попыталась за ужасным деянием скрыть свою вину. Она взяла новорожденного младенца, положила его в крошечную лодочку и пустила лодочку по морю...
Старый Дейвей был артистом – я почти слышала голос несчастной девушки. Я повернулась к хозяину с улыбкой восхищения, но моя улыбка застыла, стоило мне увидеть его лицо.
Он поднялся, его черные руки оперлись на крышку стола, и он закричал что-то дрожащим от ярости голосом. Слова были кельтскими, я узнала язык, но не смогла разобрать значения слов. Музыка прервалась, словно струны в одно мгновение перерезали ножом.
– Но что случилось? – запинаясь, спросила я. – Он пел замечательно!
– Он прекрасно знает. Он знает, что никогда не должен петь в моем доме эту песню...
Глава 3
Говорят, в первую ночь в незнакомой кровати никто и никогда не спит хорошо. И, разумеется, я тоже не думала, что сразу сумею уснуть в ту первую ночь в Блэктауэре. На душе у меня было нелегко. Я никогда не видела, чтобы мужчина так страдал, как мистер Гамильтон, когда он вскочил со стула и закричал на певца. Это неспроста. И еще я вспомнила, что несчастную леди из баллады звали Мэри Гамильтон. Даже если эта история была правдива, с чего бы человеку, вроде мистера Гамильтона, страдать от припадков чувствительности и столь ревностно охранять репутацию весьма отдаленной прародительницы?
Мне хотелось бы это узнать не только из праздного любопытства, но еще и потому, что мне предстояло жить в одном доме с мистером Гамильтоном. Если он вообще подвержен подобным всплескам эмоций, тогда... – Тут я сказала себе, что все это глупости, и все же не могла забыть его лица, почерневшего от ярости, с губами, искривленными так, как не удавалось их изуродовать даже шраму.
Я полагала, что и во сне буду видеть это лицо или лицо бедной Мэри Гамильтон, но ничего подобного не случилось. Когда я проснулась – отдохнувшая и посвежевшая, все вместе предстало передо мной совсем в другом свете. Здоровый ночной сон помог мне увидеть события предыдущего вечера в соответствующей перспективе, и я отбросила их как странные, но не имеющие особой важности. В этом доме был человек, который в первую очередь вызывал мое нетерпеливое любопытство, и в данном случае я имела возможность незамедлительно его удовлетворить.
Когда Бетти принесла мой завтрак, я спросила ее, где находится комната мисс Гамильтон. Она ответила, что это четвертая дверь по коридору, следующая за комнатой миссис Кэннон, однако она не скрывала, что мой вопрос ее, без всякого сомнения, удивил – так широко Бетти раскрыла глаза. Это была мелочь, но она лишь подтвердила сложившееся у меня мнение о том, что юная леди находится в небрежении, и еще больше разожгла во мне желание стать ее другом.
Не знаю, чего я ожидала, – полагаю, я думала увидеть полупустой чердак, заставленный вышедшими из употребления стульями и детскими кроватками. Но вместо этого я оказалась на пороге комнаты, походившей на будуар принцессы из волшебных сказок. Это была самая роскошная и разукрашенная комната из всех, которые я когда-либо видела, – розовые китайские обои с павлинами, цветами и фруктами, розовые дамасковые занавеси на окнах и позолоченные ножки кровати. Ковры были голубыми, с вытканными на них розами величиной с кочан капусты. Узлы лепт и шелковых цветочных бутонов свивались в самых неожиданных местах и фестонами окружали оконные ручки, а массивное золотое зеркало эпохи барокко было повешено так, чтобы отражать кровать. В комнате было огромное количество мебели – инкрустированной, или лакированной, или украшенной резьбой.
В центре большой кровати, обложенная отделанными кружевами подушками, сидела юная девушка. Золотые локоны, сложным образом завитые, падали ей на плечи. На коленях у нее лежала раскрытая книга, и даже от двери я могла разглядеть, что то был не роман, но один из новых модных журналов с картинками, на которых красовались леди с кукольными личиками, разодетые по последней, самой кричащей моде.
А потом я перевела взгляд от меха, и шелка, и от золотых локонов на личико девушки – и сказка кончилась. Ее глаза встретились с моими, она смотрела не моргая. Глаза были бледно-голубыми, щеки бледны смертельной бледностью.
– Кто вы? – требовательно спросила она тонким, ворчливым голосом. – И по какой причине вы вломились сюда?
– Прошу меня извинить, мисс Гамильтон, – произнесла я. – Мне так хотелось встретиться с вами! Я – Дамарис Гордон, секретарь вашего отца.
– Мой отец собирается на вас жениться? – холодно спросила она.
– Ну что вы! Нет, разумеется, нет! Как подобная мысль могла прийти вам в голову?
– Дженет – моя горничная – говорит, что он может. Она сказала, что вы молоды и ничего из себя, не считая этих ужасных волос. – Ее голубые глаза внимательно оглядели меня, а потом вернулись, вероятно с целью сравнения, к изображениям жеманных леди на страницах модного журнала. – Вы не красавица, – решила она, – но, может быть, мужчина мог бы счесть вас привлекательной.
– Моя дорогая мисс Гамильтон – вы не должны говорить такие вещи! Что вы, такая юная и невинная, можете знать о мужчинах?
– Я прочла много романов, и мужчины в них часто увлекаются женщинами из прислуги.
Это было чересчур. Пожалуй, такого не следовало спускать ей с рук, несмотря на ее увечность. Но прежде чем я успела ответить, мисс Гамильтон продолжила:
– Если вы не являетесь любовницей моего отца, зачем вы тогда приехали? Почему вы покинули Лондон ради такого жалкого места? Ах, балы, магазины, прекрасные дома, двор... вы видели королеву? Как она выглядит?
Из всех жителей Лондона я была последней, кто был готов обсуждать балы и изящество знати, но свое богатое воображение я могла использовать без всяких угрызений совести. Открыв рот, девушка слушала мои цветистые сказки, и в ее манерах появилось нечто, если не более уважительное, то хотя бы более сердечное. Я выполняла роль Шахерезады до тех пор, пока одна из горничных – Дженет, или о ком там она еще говорила, – не вошла, чтобы унести поднос, оставшийся после завтрака.
– Полагаю, ваш отец ожидает, что я немедленно приступлю к своим обязанностям, – сказала я. – Теперь мне пора идти.
– Очень хорошо, – милостиво заявила принцесса. – Но возвращайтесь сегодня вечером.
– Приду, если смогу, – ответила я, стараясь видеть за ее властными манерами одинокого ребенка. – Если я не буду нужна вашему отцу.
– Скажите ему, что я хочу вас видеть. Он всегда дает мне все, что я хочу.
“Итак, – думала я, спускаясь по ступеням, – мисс Аннабель Гамильтон не моя проблема. Или же, – я даже застыла у двери в гостиную, когда меня пронзила новая мысль, – или моя? Может быть, ее отец намекал на то, чтобы я вместо греческого поучила ее хорошим манерам? Она конечно же сможет применить кое-какие мои советы, но боюсь, что я и сама в этом смысле далеко не лучший учитель”. Улыбаясь, я открыла дверь и обнаружила хозяина ожидающим меня.
В то утро он облачился в костюм горца – такой же, какие носили и слуги. Его плед был темной расцветки, по большей части черно-зеленой, с вкраплением нити мрачно-красного цвета; далее – клетчатая шотландская юбка, куртка подходящего серого цвета, а под ней – белая рубашка с открытым воротом. Этот странный костюм очень шел к его высокой фигуре, он словно сошел с портрета одного из вождей шотландских горцев.
– Итак, – приветствовал он меня, – мои шпионы уже донесли мне, что вы провели утро с моей дочерью. Что вы о ней думаете?
– Она достойна жалости. И конечно же она очаровательна.
– О, перестаньте! Разве что она очаровала вас своими откровенными высказываниями насчет вашей внешности, характера и поведения.
– Ни один человек не станет обращать внимания на слова ребенка.
– Ей шестнадцать. Но если это – самое худшее, что вы можете о ней сказать, то она, должно быть, превзошла в сдержанности самое себя. Нет сомнений, что вы ей понравились.
– Я сделала все возможное, чтобы это было так, – отвечала я с улыбкой, вспомнив свои поддельные описания ее величества, принца Альберта и придворного бала.
– Как благородны мы все этим утром! Надеюсь, ваше христианское отношение продержится еще некоторое время, хотя я в этом и сомневаюсь. Но довольно об этом. В ваши обязанности не входит потакать причудам Аннабель. Пойдемте.
Библиотека располагалась напротив гостиной, в главном коридоре западного крыла. Одну стену целиком занимали окна, оставшиеся три были уставлены книжными полками. Металлическая галерейка, к которой вели несколько довольно мрачных ступенек, также была уставлена полками. Рядом с окнами стоял большой стол, заваленный книгами и бумагами. В сущности, комната была обставлена весьма и весьма привлекательно, но беспорядок был ужасающий. Пыль покрывала в комнате все, кроме разве стола, и, когда мистер Гамильтон закрыл дверь, я услышала за полками скрежет коготков.
Хозяин правильно понял мой выразительный взгляд.
– Вы получите подходящего кота. Хотите начать уже сегодня?
Я в растерянности посмотрела на свои грязные руки:
– Да, после того, как переоденусь. Здесь лучше всего подойдет мое самое старое платье.
– Но я не нанимал вас в качестве горничной, – заметил мистер Гамильтон. – Одна из служанок сделает здесь уборку.
Он открыл дверь и закричал. Вскоре в коридоре раздалось шарканье ног и появился старик, который прошлым вечером сообщал о том, что обед готов. Он был одет все в тот же грязный килт и куртку, или же в их точные копии, и вытянулся перед хозяином, расставив ноги и скрестив руки, не удостоив меня даже взглядом.
– Это – Ангус, – сказал мистер Гамильтон, – мой преданный камердинер, мажордом, дворецкий – называйте его как хотите. Ангус, мисс Гордон намерена привести в порядок эту библиотеку. Пришли, пожалуйста, все для уборки и одну из девушек с кухни.
Глаза старика были посажены глубоко и едва выглядывали из-за костлявых щек и лохматых седых бровей, но я заметила, что они повернулись в моем направлении. Старик пробормотал что-то по-кельтски. Мистер Гамильтон отозвался на том же языке. Это было резкое порицание; не понимая ни слова, я могла заключить это по одному лишь тону. Ангус не сдавался. Взгляд, который он бросил на хозяина, был страшен своей открытой злобой.
– Он – грязный и упрямый старик, – спокойно заметил мистер Гамильтон. – Вам следует игнорировать большую часть его неодобрительных замечаний, как не заслуживающих вашего внимания. Но если они когда-нибудь превысят границы приличия или он проявит неповиновение приказам, немедленно доложите об этом мне.
И они с Ангусом принялись ругаться – другого слова тут не подберешь – насчет того, какую служанку мне назначить, и насчет деталей предстоящей работы. Я стояла и смотрела на них. С первого взгляда они были полной противоположностью друг другу: один – молодой и стройный, другой – старый, сгорбленный и уродливый. И тем не менее... Если бы не сутулость Ангуса, они были бы примерно одного роста, и строение их худощавых лиц было странным образом схоже. Теперь я поняла, почему плед так шел мистеру Гамильтону. Как и Ангус, он был типичным шотландцем.
Ну что же, я это уже знала, ведь Гамильтоны – старинная шотландская фамилия. Я встряхнулась и отбросила пустые мечты, когда Ангус повернулся, чтобы уйти. В первый раз за все время он посмотрел прямо на меня. Я ответила ему таким же пристальным взглядом. Было очевидно, что мы с Ангусом вряд ли сумеем поладить.
* * *
Я назвала “подходящего кота” Тоби, он был готов к выполнению своих обязанностей, и он их выполнял. Поначалу я нервничала, когда из-за полок раздавался мышиный писк, а свидетельством происходящей там битвы был лишь кончик пушистого хвоста Тоби, энергично машущий из стороны в сторону. Позже я стала спокойней относиться к подобным звукам, а кроме того, частота их значительно поуменьшилась, поскольку Тоби, оправдывая свою репутацию, значительно преуменьшил количество грызунов.
Еще в Лондоне я заподозрила, что мистер Гамильтон нанимает меня исключительно из соображений благотворительности. Его библиотека убедила меня в обратном: она действительно нуждалась в заботе. Но благотворительность или нет, я была намерена отработать свое жалованье. Я работала словно раб, в пыли и саже, и даже не заметила, как апрель сменился маем.
Однажды утром, когда я уже взялась за работу, дверь отворилась. Я ожидала, что это прислуга с кухни, и даже не подняла головы, пока огромная тень не загородила мне солнечный свет.
– Вы никогда не задумывались о том, – произнес мистер Гамильтон, – почему леди стараются не допускать в мир профессий? Посмотрите на себя! Ваши волосы покрыты пылью, ваше лицо побледнело, и вы начинаете сутулиться, словно Ангус.
– Моя внешность, сэр, это мое личное дело.
– Совершенно верно. Но ваше здоровье – это уже моя забота. Поскольку вы – мой наемный работник, я приказываю вам каждый день упражняться на свежем воздухе. Вы ездите на лошади?
– Нет, – быстро сказала я, не став добавлять, что лошади меня пугают.
Мне пришлось подчиниться. Когда я вышла во двор, он уже сидел верхом на лошади – высоком сером жеребце, который вращал злыми глазами. Я была рада увидеть, что для меня он выбрал по виду значительно более спокойное животное. Лошадка стояла, прикрыв глаза, и похоже было, что она не прочь прилечь.
Я была решительно настроена не показать мистеру Гамильтону свой страх, так что я угостила лошадку куском сахара, ожидая, что в любой момент огромные лошадиные зубы вопьются в мою руку. Но ищущие губы были мягкими, словно бархат. Несколько успокоенная, я воспользовалась помощью грума и без особой грации вскарабкалась в седло. Мистер Гамильтон с весьма невежливым изумлением следил за моими развевающимися юбками.
– Подтяните колени к седлу, – приказал он. – Не стоит постоянно награждать лошадь столь истерическими пинками. Любое животное, кроме Шалуньи, после такого уже давно бы умчалось с вами на спине.
– Шалуньи? – Я недоверчиво уставилась на кивающую голову лошадки.
– В юности она была очень резвой, это в конюшне успокоили ее. – Тут мой взгляд достиг его лица, и улыбка покинула его. Он произнес медленно: – К сожалению, натуру, судьбу человека изменить нельзя. Мы остаемся тем, что мы есть; никакое воспитание не может выбить из нас те недостатки, которые вошли в нашу плоть и кровь.
Он повернул своего коня мордой к воротам, оставив за собой туманный шлейф из непонятных и неприятных слов.
Я догнала его уже за изгородью и сказала прямо:
– Вы не можете иметь в виду именно то, что только что сказали. Это – фатализм, он не оставляет никакой надежды на искупление ни для тела, ни для души.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19