А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Только драки нам не хватало… – прошептал майор.
– Да какая драка! Это будет избиение… Так оно и вышло. Недалеко от нас стоял капитан кирасир, которого, очевидно, рыцари знали по предыдущим кампаниям. Они заговорили с ним и начали обсуждать какое-то сражение, которое, как объяснил мне кто-то позже, наши войска с треском проиграли. Один из рыцаре достаточно громко сказал:
– Мы были лучшими…
– Зачем так орать! –встрял в разговор Шеель, Просто скажи, что остальные были еще хуже… Тогда, может, поверю…
– Нахал, как ты смеешь так выражаться!
– Закрой забрало, вша панцирная. Сквозит… Рыцарь не стерпел и замахнулся мечом. Если это была дуэль, то самая короткая, из тех, что мне приходилось видеть. Рыцарь крутанул свой тяжелый двуручный меч и ударил с правого плеча. Такие удары невозможно выдержать или увернуться от него. Но Шеель не стал делать ни то ни другое: саблей он чуть изменил направленье удара, и когда тяжелый двуручный меч потянул рыцаря за собой, всадил ему саблю меж броневых плит…
– Готово! Выковыривайте его из жестянок!.. – крикнул он оруженосцам. Потом осмотрел окровавленный клинок и задумчиво добавил: Ну что я говорил? Раздался лязг извлекаемых из ножен мечей, я тоже выхватил саблю.
– Стра-а-а-жа! – истошно завопил кто-то. Патруль возник будто из-под земли. Три жандарма понимали, что их силы невелики и с оружием в руках замерли чуть в стороне.
– Спрятать оружие, – заорал Дель Тронд. Мы послушно спрятали сабли. Майор повернулся к жандармам:
– Вас это тоже касается… Оруженосцы уже хлопотали возле своего хозяина. Рана был не смертельна, но довольно неприятной. Майор приказал патрулю помочь доставить раненого в лазарет, сказав, что с виновными разберется сам. Но когда раненого убрали, он прошипел нам:
– Так… Вы, двое, исчезните с моих глаз. Не хватало, чтобы вас комендант увидел… Мы послушно ушли в темноту… Когда закрылись двери зала, Шеель спросил:
– Пошли, выпьем?
– Пошли… В одной корчме мы купили бутылку вина. Но выпить его там же не удалось: в тот вечер ту забегаловку облюбовали местные поэты. Они пили, декламировали свои вирши, которые были слишком банальны и слишком пресны.
– Общество мертворожденных поэтов, – бросил Шеель, – пошли отсюда. Мы пили под огромным каштаном возле муниципального зала.
– Скажи мне, – спросил Шеель, когда мы располагались на траве, почему в маленьких городах так много посредственных поэтов и почти нет хороших писателей?.. Он откупорил бутылку, сделал глоток и передал ее мне. Вино было молодым, еще недобродившее и газ иголками колол язык. Пока я пил, он ответил на свой вопрос сам:
– Потому что хорошую прозу написать гораздо сложней, чем плохонькие стихи…
– Почему?
– Проза подразумевает наличие сюжета, но любой, раздобывший словарь рифм может написать уйму строк о ни о чем. О вечной любви, о солнце, о осени…
– Но бывают и хорошие стихи…
– То-то и оно… Я все никак не пойму, чем отличаются хорошие стихи от плохих.
– Смыслом? Шеель отрицательно покачал головой:
– Пишут же об одних и тех же вещах…Это не имеет значения.
– А что имеет значение? Слова? Они тем паче одни для всех…
– Слова точно значения не имеют. Преподобный Клойд Ше Нонн писал примерно следующее… Сейчас вспомню… Шеель сделал изрядный глоток, закинул голову, прикрыл глаза и действительно вспомнил: «Говорить – называть слова Мы знаем слова – но всегда ли мы понимаем, что скрыто за ними. Мы верим словам – мы верим в слова. Но всякое ли слово значит то, что мы вкладываем в него. Всякому ли предмету есть название и всякая ли вещь хочет быть названной. Всякому ли названию сопоставлен предмет, во всяком ли имени мы чувствуем вещь?. Когда мы говорим – „мы, свободные умы“, не значит ли это, что ум этот не занят ничем, что он свободен от идей? Идея есть стержень человечества, равно как скелет – стержень человеческого. Но где слова, чтобы выразить эту идею? Их нет, как нет и самой идеи. Мы должны быть внимательны в выборе слов…» Он запнулся, набрался воздуха, наверное собираясь продолжать. Но я засмеялся и захлопал в ладоши:
– Здорово! Но зачем все это заучивать?
– Я не могу возить с собой библиотеку… Но ведь до чего здорово было написано – словами, которые мы знаем сказана новая идея… Ко всему прочему, оказалось, что оберлейтенант неплохо знал классическую философию и отлично знал ту часть, что считалась неклассической…
– Никакой разницы, – объяснял мне Шеель, после того как сбегал за второй бутылкой. Всякая хорошая фифо… философия начиналась как неклассическая. Потом она свергает ортодоксальную и становится классической сама… Et cetera, et cetera… Он рассказал мне, что хорошо писал Ницка, но после его смерти появилось столько апокрифов, что нельзя разобрать, где он… Некоторые его ученики были неплохи, но Ницка отвергал саму идею своего учительства – вот в чем дело… Наконец действие в зале закончилось и из него начали выходить офицеры. Появился майор Тронд. Пока мы сидели – все было легко и хорошо, но, поднявшись на ноги, оказалось, что мы изрядно перебрали. Мы подошли к командиру.
– Ну как концерт? – спросил Шеель.
– Хороший концерт… А вы уже набрались? Хм… Команда «Ураган». Позор на мои седины!
– Mon general, вы не седы.
– С вами быстро поседеешь… – Он повернулся к Шеелю: ну ладно, ты дурак, но парня, зачем было напаивать? Шеель лучезарно улыбнулся и пожал плечами. Майор повернулся ко мне:
– Хоть домой дойдешь? Я кивнул.
– Тогда иди!

Но домой я не попал. Меня понесло на кладбище. Я помню не все. Я помню, как купил пинтовую кружку пива в какой-то забегаловке. Пиво я пил уже по дороге, в конце расколотив кружку о чью-то ограду. Наверняка я пил где-то еще что-то, но что именно вспомнить не могу. Наверное, тогда я выглядел устрашающе – помню я шел по городу с обнаженным клинком. Я наскочил на двух пехотинцев, что пили на срубе колодца какую-то отраву. Они, верно, приняли меня за призрака и сразу исчезли, бросив стаканы и самогон. Я забрал бутылку и шел, прихлебывая из нее. На улице было темно, но я сотворил себе кошачьи глаза. Мне стоило бы тогда остановиться и одуматься – заклятие удалось лишь с пятого раза. Сейчас мне кажется, что с трудом ворочая языком, я сотворил еще какое-то заклинание, форму которого мне уже не вспомнить… Странно, но тогда я начал трезветь. Жидкость обжигала глотку, но мир становился устойчивей. Для пущего результата я плеснул себе на руку самогон и растер кожу за воротом – спирт быстро испарился, окутав меня холодом. Я знал, зачем иду. Я хотел посмотреть в глаза своему страху. Пройдя под аркой, я оказался на кладбище. Где-то закричала птица. Я передразнил ее – она замолчала. Почему-то мне показалось это жутко смешным – я засмеялся, но от хохота у меня прошел мороз по коже. Пройдя где-то два кладбищенских квартала, я присел на цоколь могилы. На ней возвышалась фигура ангела, но в темноте ангел стал черным. На нем дрожали тени, делая памятник будто живым и страшным как химера. В небе с безумной скоростью неслись звезды – я невольно засмотрелся на их танец. Я услышал шаги за спиной.
– Стой, кто идет! – бросил я в темноту. А в ответ услышал:
– Время… Я обернулся – теперь за моей спиной было две фигуры. Два ангела или две химеры. Мы молча сидели втроем: я обелиск, я и тот, кто был за моей спиной. Это была не женщина – и, стало быть не смерть. Ибо было сказано в мемуарах самоубийцы, что у смерти женское лицо. Кто-то в нем видит мать, кто-то видит жену, а кто-то – взгляд, что гасит свет звезд. Но с чего смерти заходить на кладбище – ей здесь нечего делать. Все и так умерли. Но говорится – иногда ищут смерти как спасенья, а самые страшные вещи приходят в мужском облике. На соседней аллее вдруг появился туман – сперва он был легким и полз над землей, потом начал подыматься, клубиться, складываясь в фигуры – их было много. Туман пел – тихо и высоко. Казалось звук шел от земли, от каждой могильной плиты. Может, так поет трава, когда не боится, что ее подслушает человек.
– Что там происходит?
– Сегодня такая ночь, когда покойники хоронят своих мертвецов. Это хорошая ночь…
– Для чего хорошая?
– Сегодня никто не отбрасывает тень и мертвые сравняются с живыми… Даже четыре всадника спешиваются и пьют с теми, кто завтра будет их пищей. Могилы выплевывают своих покойников и они летят по воздуху как птицы. Но тебе-то все равно – птицы никогда не отбрасывают тени.
– Отбрасывают… Ее просто никто не видит. – ответил я. Мы замолчали. Наконец я спросил:
– Скажи мне одну вещь…
– Да, мой друг…
– Кто оплачет последнего покойника? Он ответил не задумываясь:
– Последний бог…
– А если умрут все боги?
– Бог Времени не умрет, пока будет время.
– Время для чего?
– Время вообще. Ибо в начале было время и нет места без времени… Ты не можешь вдохнуть аромат цветка до того, как он распустился.
– Но я могу идти еще до того, как появится дорога…
– Слушай, иди-ка ты спать… Я так заболтался с тобой… До встречи. Что-то зашумело за спиной и меня на мгновение накрыла тень. Когда я обернулся, химера была одна. И я пошел домой. По дороге мой путь пересекся с сотканным из тумана кортежем – я не стал переходить им дорогу и они прошли мимо даже не обратив на меня внимания.

Утром первым делом я постарался убедить себя, что все это приснилось. Но удавалось это с трудом – мысли путались, сталкивались друг с другом. Заклятия к рассвету развеялись, но свет резал глаза – зрачки сходились медленно. Голова не болела, но было довольно плохо. На вино я смотреть не мог, хозяйка предложила кваса, но я попросил кислого молока с черным хлебом. Где-то к полудню я выбрался в город. Главной новостью было то, что рано утром город покинули рыцари. Они снялись тихо, и ушли, оставив в лазарете своего брата по оружию. Потом я пошел в казарму. Там я застал только майора – Шеель ушел опохмеляться в неизвестном направлении. От одного из солдат я узнал, что комендант за вчерашнюю резню приговорил Шееля к двум неделям гауптвахты, с отсрочкой исполнения приговора до окончания войны. Дель Тронд сидел за столом, разложив перед собой карты. Когда я вошел, он взглянул на меня, коротко кивнул и вернулся к своему занятию. Я взял стул и присел рядом.
– Рыцари ушли… – сказал я. Тронд кивнул, вымеряя циркулем расстояние от Сиенны до перевалов.
– А мы когда выступаем? Дороги подсохли, можно…
– Можно… – согласился майор, – но не время… Но время начищать сапоги… Я посмотрел на свои сапоги. Под каблуком прилип небольшой кусок желтой глины – все-таки сегодня ночью я был на кладбище.
– Дже, выдыхай в сторону, – бросил майор, – разит… Мне не оставалось ничего, кроме как встать и уйти. Когда я был в дверях, майор отложил приборы и откинулся на спинку стула:
– Завтра к утру будь готов… День прошел бестолково. Я собрал вещи, вернул книги. Расплатился с хозяйкой, отдал ей остатки вина, оставив себе лишь бутылку. Потом была ночь –я спал плохо, забывшись глубоко за полночь. И входящее солнце разбудило меня. Хотелось полежать еще, может увидеть еще один сон. Но я подумал – спать не время. Пора! К казарме я прибыл к восьми. Но плац был пуст, я подумал, что опоздал, но увидел майора у умывальников. Я спешился и подошел к нему. Он только намылил лицо и собирался бриться. Увидев меня в зеркале, кивнул.
– А где солдаты? – спросил я.
– Спят еще… Я удивился: в фортах играли побудку в четверть седьмого.
– Спят?!?
– А что тут такого? Некоторые люди обладают такой способностью. Я просто подумал, что мы до следующего привала будем в пути полтора дня, и есть смысл ребятам отдохнуть. За два часа, я бы пожалуй, выспался. Я подумал об этом и зевнул. Майор добавил, будто успокаивая меня:
– Часам к десяти тронемся. К тому времени потеплеет – сейчас не май месяц все-таки… Я кивнул и отошел от командира. Дело было к осеннему солнцестоянию – на открытых местах от осеннего ветра было зябко. Но плац был защищен от ветра коробками казарм, и я присел на солнце под стенку, подставив лицо солнце. Свет ласкал меня мягкими теплыми волнами и я, кажется, задремал. Когда я открыл глаза, приготовления были в самом разгаре. И ровно в десять мы тронулись

Утром следующего дня мы должны были форсировали реку. Тракт упирался в большой мост, который был разрушен почти до основания. Но грунтовая дорога, сбегая со склона, вела нас к другому, понтонному мосту, наведенному чуть ниже по течению. Ко всем прочим недостаткам он был узким, и движение по нему шло только в одну сторону. И мы ждали, пока придет наша очередь переправляться. Мост был наведен саперами, и, следовательно, принадлежал войскам. Номинально по нему должна была переправляться только армия, но с той стороны толпились повозки беженцев – они ждали ночи, когда поток частей спадет и за мзду можно будет переправиться на берег, который еще не достала война. Одна семья пыталась переправиться вплавь, обвязав повозку бочками, но один мул утонул, а второго едва удалось спасти. Говорят, они рыдали над утонувшим будто над близким родственником, но к тому времени как мы прибыли, они его разделали, жарили и продавали. В те времена армия еще снабжалась и солдаты даже не смотрели на мясо, воняющее ослом, но среди беженцев еда расходилась споро. Очередь на переправу была длинной, но двигалась быстро, и, наконец, нам дали сигнал переправляться. Рассвело уже давно, но низкое солнце только начинало карабкаться из-за дюн. И за поволокой то ли пыли то ли пепла оно казалось серым.
– Оловянное солнце, – задумчиво прошептал майор, направляя коня к мосту,
– а мы оловянные солдатики.
– Оловянные, стеклянные, деревянные, – ответил я, – а какая разница? От воды тянуло холодом и сыростью. На взгляд вода была вязкой и тяжелой. Она шипела змеей под понтонами. Лаги скрипели, гнулись и чтобы не рисковать, Тронд приказал спешиваться.
– Знаешь, – продолжил он. – недавно слышал историю про генерала, которому в детстве напророчили, что он начнет последнюю войну этого мира.
– И что мир, погибнет в этой войне. – встрял в разговор Шеель. Тронд отрицательно покачал головой.
– Почти. Когда он стал генералом ему открыли вторую часть пророчества: эта война будет вечной.
– И что генерал?
– Генерал убил себя. Шеель рассмеялся:
– И имя того генерала –Рейтер.
– Рейтер жив. Никто не видел его трупа. Он не такой дурак чтобы умирать.
– Но никто не видел его живым. Говориться же: он пришел из ниоткуда, значит ушел в никуда.
– Ты путаешь «в никуда» и «в ничто»… Но так или иначе он уже не с нами. А жаль… Вообще, наша беда в том, что у нас нет по-настоящему одиозного командира, за которым пойдут военные и, что важней – штатские. Человека, что был бы популярен как всякое зло. Такого, каким был Рейтер… Я молчал и Тронд, пояснил мне:
– Был такой генерал лет пятнадцать назад. Ты его не можешь помнить… А дальше мост закончился. Мы запрыгнули в седла, и кавалерия понеслась…

Как ни странно, но Рейтера я помнил. Это было одним из самых ярких впечатлений моего детства. Первое, что я помню в своей жизни, это пожар в усадьбе наших соседей. Мне тогда не было трех лет, но я и сейчас могу вспомнить, как сестра гуляла со мной, тот поздний вечер, дым, что стелился над водой озера, пляску языков огня, что лизали небо. Я помню, что отец тогда был в отъезде, а мама испекла торт. Мы его ели при свете свечей – он был пресным и невкусным, и я капризничал, прося дать мне простого хлеба. А вот следующее воспоминание как раз включало Рейтера. Помнил я его лучше, нежели пожар, ведь я стал к тому времени старше. Было бесконечное лето, закончилась какая-то война и город встречал победителей. В том солнечном дне я помню свою мать – такую молодую и красивую, помню себя – меня вымыли в душистой воде и переодели в честь праздника. Крахмальный воротничок натер шею, а улицы были украшены цветами и заполнены возбужденно шумящей толпой И, наконец, в город вошли войска. Я еще не понимал, что происходило – это мне объяснили позже, но мне тоже было радостно. Рейтер въехал в город на рыжем коне, за ним шла конная дивизия. Лошади, начищенные до блеска в сверкающе сбруе шли в ногу, ступая важно, будто они понимали всю торжественность событий. В их гривы и хвосты были вплетены цветы. Они иногда выпадали и гибли под копытами. За Рейтером, перед первой шеренгой ехал мой отец – тогда он носил на плечах вязь гауптмана. Я помню, как Рейтер принимал парад, которым сам и командовал. Это кажется невозможным, но Рейтер был таким человеком – сам себе причина и следствие. Парад завораживал. За кавалерий, тяжелой поступью шли закованные в броню ландскнехты, за ними, одетые в зеленую форму двигались лучники… Все это проносилось будто в калейдоскопе. Затем был пир. Гулял весь город – столы выносили прямо на улицах и ставили один к другому, будто это был больше не город, а огромная обеденная зала. И действительно – если у одного края стола сидел генерал Рейтер, то за многие сотни саженей, за другим краем стола, мог пировать кто угодно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23