А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 




Евгений Коковин
Восстание в казарме


Коковин Евгений
Восстание в казарме

ЕВГЕНИЙ СТЕПАНОВИЧ КОКОВИН
ВОССТАНИЕ В КАЗАРМЕ
1
В морозное ноябрьское утро 1918 года на высокий берег Северной Двины у Смольного буяна поднялся бородатый человек, простой крестьянин. Он осмотрелся, отёр шапкой со лба пот и спросил у первой встречной гимназистки, как пройти на Новую дорогу.
- Это набережная, - с готовностью начала объяснять гимназистка, - потом параллельно идёт Средний проспект, а дальше, параллельно Среднему, Новая дорога, или официально - Петроградский проспект.
- Парельно? Это значит вдоль или поперёк? - озадаченно спросил крестьянин, дивясь непонятному слову.
- Вдоль, вдоль, - ответила гимназистка и засмеялась.
Поблагодарив девушку, крестьянин неторопливо направился в указанную сторону.
На безлюдных улицах было тихо. Промёрзлый снег чуть поскрипывал под ногами. Дым поднимался над трубами прямыми столбами. Воздух густо синел от мороза и казался осязаемым. На верхушках сказочных, белых от инея деревьев сидели сутулые неподвижные вороны.
Пройдя квартала два, крестьянин остановился, чтобы посторониться. Навстречу ему шли три офицера: двое в огромных жёлтых шубах - англичане, третий - в зелёной бекеше со светлым барашковым воротником - белогвардеец.
- Что, старина, холодно? - на ходу спросил белогвардеец.
- Да нет, ваше благородие, - улыбнулся крестьянин. - Оно нам привычно. Мы тутошние...
- Ай эм вери коолд, - сказал один из англичан, зябко поёживаясь.
- Будет ещё морозить? - спросил белогвардеец.
Крестьянин поднял голову.
- По-нашему, будет. Птица на макушки лезет, и дым к небу идёт. Приметы верные...
Белогвардеец и англичане пошли дальше.
Крестьянин усмехнулся и направился своей дорогой.
Кто мог заподозрить в бородатом крестьянине с характерным северным говором человека не здешних мест? Документы у него были в полном порядке - пусть хоть сам комендант проверяет: Егор Тихонович Леонтьев, крестьянин Холмогорского уезда, Архангельской губернии. Зачем приехал? "А приехал разузнать, нельзя ли сынишку куда к делу в городе пристроить".
Егором Тихоновичем Леонтьевым он стал недели две назад. Питерский рабочий, большевик, командированный на Северный фронт, Дмитрий Сизов никогда не бывал в Архангельске. Когда "потребовалось направить человека в Архангельск для связи с большевиками-подпольщиками, он вызвался добровольно. В городе его никто не знал, потому действовать ему было безопаснее.
Сизов отпустил бороду, оделся по-крестьянски и дней десять среди своих "входил в роль". А потом, захватив пачку листовок и надёжно упрятав их в подкладке ватных брюк, отправился. Задание было нелёгкое: связаться с архангельскими подпольщиками-большевиками и вместе с ними препятствовать отправке подкреплений и боеприпасов белым.
Два адреса и три фамилий - всё, что ему сообщили в политотделе для начала действий в Архангельске - он знал на память.
...Сизов нашёл дом, который ему был нужен. Во дворе высокая старуха в короткой мужской куртке и девочка лет семи, укутанная в огромный платок, пилили дрова, с трудом продёргивая в толстом бревне пилу.
- Бог помочь! - сказал Сизов, приподняв шапку. - Где тут, хозяюшка, Афонин Пётр Гаврилыч живет?
Старуха отпустила рукоятку пилы и выпрямилась.
- Жил, да теперь не живёт, - сказала она.
- Уехал куда, что ли? - спросил Сизов.
- А кто знает, уехал или что. А только забрал вещи да и ушёл третьего дня. Его тут вчера ночью спрашивали полицейские или солдаты - не пойму. Разрыли всё в комнате, искали чего-то.
Сизов сообразил, что Афонин предусмотрительно скрылся.
- Так он ничего не говорил, куда ушёл?
- А что он будет говорить? Ушёл да и всё. Хороший был постоялец, да вот ушёл. А у меня ли не жить? Чаёк всегда горячий, дома тепло, ребятишек малых нет, покой дорогой. Да, видно у него неладно что-то. А моё дело - сторона.
- А он хотел сынишку моего к делу пристроить, - разочарованно сказал Сизов. - Ну, раз ушёл, стало быть не пристроит... Где теперь его искать!..
- Чего не знаю, того не знаю, - ответила старуха.
Простившись со старухой, Сизов вышел из двора.
2
Долго бродил по городу Сизов, прежде чем отправиться по второму адресу. Он был опытным человеком в делах конспирации. Побывал на одной квартире - значит оставил след. Прежде нужно убедиться, что нет слежки, и уж потом продолжать дело. Сизов не боялся за свою жизнь, но он не имел права рисковать сейчас самым дорогим для него - заданием партии.
Хотя Сизов никогда раньше не бывал в Архангельске, он почувствовал, что жизнь в городе не обычная. Ощущалась напряженность, стояла тревожная тишина. В глазах молчаливо и робко шагающих людей затаился страх, везде чувствовалось подавленное настроение. Лишь в центре города и на Троицком проспекте можно было иногда услышать оживлённый разговор и смех. Купеческим сынкам и дочкам, торгашам, солидным чиновникам, белогвардейским офицерам не о чем было печалиться. Английские, американские и французские флаги, дробный топот иностранных патрулей, многоязыкая речь, оружие нерусских образцов - всё это сливалось для них в одно общее слово "союзники". За этим словом они видели своё благополучие.
Наконец Сизов решил пойти по второму адресу. Без труда разыскав дом, он поднялся по лестнице на второй этаж и постучал. Дверь открыла женщина лет тридцати.
- Надежда Васильевна? - спросил Сизов.
- Я. Что вам нужно?
- Я хотел бы повидать Николая Сергеевича Петровцева, - своим обычным голосом сказал Сизов.
- Его нет.
- Когда он будет?
- Не знаю.
Хотя женщина старалась казаться спокойной, в её глазах блеснули слезы.
- Где же он? - тихо, с тревогой спросил Сизов, почувствовав что-то неладное.
- Это вы можете узнать... в контрразведке.
- Он арестован? - тихо спросил Сизов.
Женщина ничего не ответила. Она стояла, придерживаясь за косяк двери, и испытующе смотрела на незнакомого бородатого человека в крестьянском полушубке. Его речь, совсем не похожая на крестьянскую, не соответствовала внешнему виду.
- Вы знакомы с Николаем? - спросила она.
- Нет. Но я надеялся его увидеть.
Женщина достала платок, вытерла глаза. Но слезы вдруг снова показались на глазах, и она отвернулась.
- Он не один, - едва сдерживая рыдание, сказала она. - Многих арестовали. И каждый день берут. Как страшно...
Сизову хотелось успокоить эту женщину, хоть чем-нибудь облегчить её горе.
- Мужайтесь, Надежда Васильевна, - сказал он. - Будем верить, что Николай Сергеевич скоро вернётся.
Она доверчиво посмотрела Сизову в глаза и спросила:
- Далеко наши?
- Недалеко. И мы готовимся к наступлению.
Надежда Васильевна снова вытерла глаза платком.
- Я бы пригласила вас домой, но боюсь, что за домом следят. Будьте осторожны!
- Нет, нет, - ответил Сизов. - Я понимаю. Скажите, вы не слыхали такую фамилию - Грушин?
- Андрюша? Конечно.
- Где его найти?
- Он живёт в Кузнечихе, но где - точно сказать не могу. А работает он в казармах столяром. Вы его знаете?
- Нет. И его не знаю. Но постараюсь найти. Извините, Надежда Васильевна. Не отчаивайтесь и надейтесь!
Он пожал ей руку и вышел. И снова пошёл крестьянин по улице, неуклюжий в своём овчинном полушубке, робкий с виду, но сильный и решительный в стремлении к своей цели.
Нужно было искать Андрея Грушина - столяра архангелогородских казарм.
У городской тюрьмы Сизов увидел толпу женщин. Вероятно, это были жёны и матери заключённых, пришедшие сюда в надежде увидеть своих мужей и сыновей. Сизову вдруг захотелось подойти к этим женщинам и сказать им хорошие слова, ободрить их, вселить веру в будущее. Но он не мог этого сделать, и ему, мужественному человеку, стало горько и обидно за своё бессилие в эту минуту.
Он ещё долго шёл по улице, повторяя мысленно горячие ободряющие слова, которые ему нельзя было сейчас сказать вслух несчастным женщинам, толпящимся у тюрьмы.
3
Рядовой второй роты первого Архангелогородского полка Иван Лопатин стоял часовым у штаба. На душе было тоскливо. Вспомнилась родная деревня, дом, отец - сейчас он, должно быть, в лес за дровами уехал, а может быть, сидит в избе и чинит мерёжки. Мать у печки обрядню заканчивает... Заходит ли к ним Аннушка? Думает ли она о нём, о своём Ванюшке?..
Малограмотный, безропотный деревенский парень, Иван Лопатин был исправным солдатом. Он никогда не задумывался о службе. Приказывают - значит, служи. Прадеды, деды, отцы служили - значит, так нужно. Только на фронт ему ехать не хотелось.
А о фронте, который был совсем недалеко, в Архангельской губернии, в казарме поговаривали часто. Взводный, прапорщик Лебяжий, заявлял, что воевать против красных, против большевиков нужно потому, что они изменили России и действуют заодно с немцами. Зато некоторые солдаты втихомолку между собой говорили, что взводный и другие офицеры их обманывают и не следует проливать напрасно кровь, воевать против своих же, русских людей.
Лопатин боялся таких разговоров и сторонился солдат, непочтительно отзывающихся о начальстве. Конечно, ему не хотелось ехать на фронт, но он никогда не осмелился бы поделиться этой мыслью даже с кем-нибудь из солдат.
Может быть, с фронта он вернётся невредимым, приедет в свою деревню, женится на Аннушке и заживёт с ней хоть и небольшим, да своим хозяйством. Чего ему ещё нужно?
Раздумье Лопатина прервал робкий голос человека, стоящего неподалеку от крыльца штаба.
- Служивый, как бы мне братуху своего повидать?
Бородатый мужик в полушубке переминался с ноги на ногу.
- Братуху? А какой он роты?
- Бог знает, какой роты. Столяром он тут робит при казарме. Грушин по фамилии.
- Так он служит или робит?
- Да не знаю я, мил человек. Знаю, что столярит.
Лопатин мог ответить просто и грубо: "Не знаю я никаких столяров. Проходи, не мешайся у штабу, не положено тут посторонним!" Но ему стало жалко мужика. Вот так ведь и его отец, Лопатина, может приехать, чтобы повидать сына.
- Тут по штабу какой-то ходит. Вон недавно у двери косяки подравнивал. сказал Лопатин дружелюбно. - Увижу - скажу. Может, он и есть твой братуха. Только ты, папаша, отойди подальше. Тут посторонним не положено. Пойдёт, не дай бог, полковой, попадёт мне за тебя.
Сизов послушно отошёл, сказав прежде солдату, что будет ждать у церкви.
Уже подходило время Лопатину сменяться, когда из штаба вышел человек в ватнике, поверх которого был нацеплен парусиновый фартук. В одной руке человек держал ящик с инструментами. Столяр был высок, молод и красив лицом.
Он предъявил Лопатину пропуск и весело, даже насмешливо посмотрел ему в глаза.
- Какая фамилия ваша? - официально спросил Лопатин.
- Грамотный - так читай.
- Грушин? - спросил солдат, рассматривая пропуск.
- Ну, Грушин.
- Вон у церкви вас брат старшой дожидается.
Столяр снова взглянул в глаза Лопатину, на этот раз недоверчиво, спрятал в карман пропуск, тряхнул ящиком так, что инструменты звякнули. И пошёл к церкви. В этот момент у штаба появилась смена, и Лопатин, довольный, что помог человеку разыскать брата, сдал пост новому часовому.
4
Разговор у церкви продолжался недолго. Сизов и Грушин обменялись условными фразами, пожали друг другу руки и договорились встретиться вечером.
- Будьте осторожнее, - предупредил Грушин тихо. - Контрразведка свирепствует. Многих схватили.
Вечером они вновь встретились, и Грушин провёл Сизова на квартиру.
- Здесь спокойно, можете раздеться, - сказал молодой столяр, скидывая свой ватник. - Погреемся и поговорим. Сегодня у меня будет кое-кто из наших.
Сизов вытащил из подкладки брюк пачку прокламаций и передал её Грушину. Он рассказал, как добирался до Архангельска и как его постигла неудача в попытке найти Афонина и Петровцева.
- На Николая донесли, - грустно заметил Грушин. - Ему вообще не следовало оставаться в городе. Знали его... Он помолчал с минуту и потом продолжал:
- У нас станок уже совсем подготовлен. Скоро сами печатать будем. А ваши прокламации кстати, я их завтра же использую. Солдат надо поднимать! Уже заметно - отправлять их собираются... Как там дела фронтовые?
- Сейчас трудновато, - ответил Сизов, - но из Петрограда ждём подкрепления. На вас тоже надеемся, хотя вам тут ещё труднее.
Ещё днём, при встрече у церкви, Грушин понравился Сизову. Было видно, что это человек решительный, умный и деятельный.
- Да, нам трудно, очень трудно, - задумчиво сказал Грушин. Он встал, и глаза его загорелись. - Но организация жива, и мы будем бороться, товарищ Сизов. Так и передайте в политотделе. Скажите, мы ждём Красную Армию и будем ей здесь помогать. Когда вы отправитесь обратно?
- Я буду здесь столько, сколько потребуется, чтобы познакомиться со всей обстановкой. Связь должна быть налажена самая крепкая.
В окно два раза постучали.
- Это наши, - спокойно сказал Грушин, но всё-таки спрятал прокламации куда-то в печку. - У вас с собой больше ничего такого нет?
- Всё в полном порядке, - ответил Сизов и усмехнулся: - меня зовут Егор Тихонович Леонтьев. Пашпорт есть.
Грушин тоже одобрительно улыбнулся и вышел. Вскоре он вернулся в сопровождении молодой женщины.
- Знакомься, Лида. Товарищ Сизов, с той стороны, из Красной Армии.
Девушка сбросила пальто и, подав руку Сизову, села на стул. Её миловидное лицо было разрумянено морозом.
- Какие новости, Лида? - спросил Грушин.
- Видела сегодня своего прапорщика, - хитро улыбнулась она. - Приглашал в субботу на бал.
- Лебяжьего?
- Пока у меня один прапорщик, - рассмеялась Лида и уже серьёзно спросила: - Идти, как ты считаешь?
Сизов заметил, как Грушин поморщился, но тут же услышал его ответ:
- Обязательно. Лебяжий часто бывает в штабе и всё время трётся среди большого начальства. Может быть, тебе и не очень приятно с ним любезничать, но...
- Мне просто противно с ним разговаривать!
- И всё-таки идти придётся. Но не будь слишком любопытной. Пусть он сам развяжет язык.
В этот вечер на квартире у Грушина Сизов познакомился ещё с двумя подпольщиками. Разговор шёл о пуске печатного станка, о связи с соломбальскими и маймаксанскими рабочими и с моряками военного порта.
На другой день, в то время, когда солдаты на плацу занимались строевой подготовкой и ружейными приёмами, по казарме ходил человек с ящиком и подправлял на окнах замазку. Когда он обошёл помещения трёх рот, в его ящике не осталось ни одной прокламации.
5
Во второй роте подали команду строиться на ужин. Рядовой Лопатин подошёл к своей койке, чтобы взять кружку и ложку. Мимоходом он заметил, что уголок подушки на койке чуть измят. Солдат встряхнул подушку и увидел под ней листок бумаги.
На листке было что-то напечатано. Лопатин начал медленно читать. И он испугался этих слов: "Солдаты войск белой армии... вас насильно мобилизовали... вас обманывают и заставляют воевать против ваших братьев, против таких же, как и вы, рабочих и крестьян... не слушайте офицеров... восставайте против палачей... переходите на сторону Красной Армии!"
- Эй ты, кислая шерсть, - услышал Лопатин голос дежурного унтера, - без ужина останешься!
Лопатин сунул листок в карман и побежал в строй.
За ужином он не мог сидеть спокойно, руки его тряслись, а перед глазами плыли печатные буквы: "Не слушайте офицеров... восставайте..." Почему подложили эту бумагу ему? Может быть, его хотели подвести? Или начальство его испытывает?
Он вернулся в казарму, терзаемый страшными мыслями. Вначале он хотел выбросить найденный листок, потом передумал.
Перед вечерней проверкой в казарму зашёл прапорщик Лебяжий, Лопатин, заметив, что взводный собирается уходить, незаметно раньше него выскользнул в дверь,
- Ваше благородие, - нерешительно обратился он, когда Лебяжий стал спускаться с лестницы, и протянул взводному прокламацию. - Вот это... у себя... под подушкой... нашёл...
Лебяжий осветил фонариком бумагу, и при чтении первых же строк его лицо исказилось злобой. Он схватил Лопатина за горло.
- Где взял?!
И прапорщик длинно и грязно выругался.
- Ваше благородие... я... я... под подушкой... я...
Взводный с силой оттолкнул солдата и бросился было в казарму, но тут же остановился. "А вдруг там бунт? Солдаты растерзают..." Эта мысль бросила его в озноб.
- У кого ещё видел такие бумаги? - шёпотом спросил он у Лопатина.
- Больше не видел я... ей богу, ваше благородие... не видел... - прошептал Лопатин.
Спустя пять минут Лебяжий уже был в штабе. Полкового командира он там не застал. Он обязан был сообщить о случившемся своему ротному, но решил доложить полковому сам. Он не хотел уступать "честь открытия" кому-то другому. Направляясь на квартиру к командиру полка, прапорщик чувствовал себя героем. Он уже прикидывал в уме, какие выгоды даст ему этот случай.
1 2 3