А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Разумеется, мы признали его виновным. Его приговорят к повешению, вот увидишь. Из всех тягчайших преступлений поджог - самое... самое...
Мистер Пендайс не мог найти слова, чтобы высказать свой взгляд на это злодеяние, и, тяжело вздохнув, прошел к себе в гардеробную. Миссис Пендайс тихонько вышла за дверь и поспешила в комнату сына. Джордж, без фрака, вдевал запонку в манжету.
- Позволь, я помогу тебе, дорогой. Как гадко крахмалят в Лондоне! Так приятно хоть чем-нибудь услужить тебе, мой мальчик.
- Как ты себя чувствуешь, мама?
На лице матери появилась улыбка, немного печальная, немного лукавая и вместе с тем жалкая. "Как? Уже? Не отталкивай меня, мой мальчик!" казалось, говорила она.
- Прекрасно, милый. А как у тебя дела?
Джордж ответил, стараясь не глядеть ей в глаза:
- Так себе. На прошлой неделе я много потерял на "Сити".
- Это скачки? - спросила миссис Пендайс. Таинственным чутьем матери она угадала, что
Джордж поспешил сообщить ей это неприятное известие, чтобы отвлечь ее внимание от главного: Джордж никогда не любил хныкать и жаловаться.
Она опустилась на краешек софы и, хотя гонг к обеду должен был вот-вот ударить, заговорила о пустяках, чтобы подольше побыть с сыном.
- Какие еще новости? Ты так давно у нас не был. О наших делах я подробно тебе писала. А у мистера Бартера ожидается прибавление семейства.
- Еще? Я встретил Бартера на пути сюда. Вид у него был хмурый.
В глазах миссис Пендайс мелькнуло беспокойство.
- О, я не думаю, чтобы причиной было предстоящее событие. - Она умолкла, но чтобы заглушить поднимающийся страх, снова заговорила: - Если бы я знала, что ты будешь, я не отпустила бы Сесила Тарпа. А каких хорошеньких щенят принесла Вик! Хочешь взять одного? У них вокруг глаз такие милые черные пятна.
Она наблюдала за сыном, как только может мать: любовно, украдкой, не упуская ни одной мелочи, ни одного движения мускулов в лице, стараясь прочитать состояние его души.
"Что-то тревожит его, - думала она. - Как он изменился за то время, что мы не видались! Что с ним? Я чувствую, что он так далек от меня, так далек!"
Но она знала также, что он приехал домой, потому что был одинок и несчастен, и бессознательно потянулся к матери.
И в то же время она понимала, что если станет надоедать ему любопытством, он еще дальше уйдет от нее. А это было бы нестерпимо; вот почему она ничего не спрашивала и только изо всех сил старалась скрыть свою боль.
Она спускалась в столовую, опираясь на руку сына, прижимаясь к нему плотнее, позабыв, как всю зиму мучилась его отчужденностью, замкнутостью и неподступностью.
В гостиной уже собрались мистер Пендайс и девочки.
- А, Джордж, - сухо приветствовал сына сквайр, - рад тебя видеть. Как можно терпеть Лондон в это время года! Но раз уж ты приехал, останься хотя бы на два дня. Я хочу показать тебе имение. Ты ведь ничего в хозяйстве не смыслишь. А я могу каждую минуту умереть. Так что подумай и оставайся!
Джордж мрачно поглядел на отца:
- К сожалению, меня в Лондоне ждут дела. Мистер Пендайс подошел и камину и стал к нему спиной.
- Так всегда: я прошу его сделать простую вещь ради его же блага, а у него дела. А мать ему потакает во всем. Би, поди сыграй мне что-нибудь.
Сквайр терпеть не мог, когда ему играли. Но это было единственным пришедшим ему в голову распоряжением, которое - он знал - будет выполнено беспрекословно.
Отсутствие гостей мало чем изменило церемонию обеда, который в Уорстед Скайнесе считался событием, венчающим день. Было, правда, всего семь перемен блюд и не подавалось шампанское. Сквайр пил рюмку-другую кларету и при этом говаривал: "Мой отец всю жизнь выпивал вечером бутылку портвейна, и хоть бы что. Последуй я его примеру, меня это в год свело бы в могилу".
Би и Нора пили воду. Миссис Пендайс, в душе отдавая предпочтение шампанскому, пила понемножку испанское бургундское, выписываемое для нее мистером Пендайсом за весьма умеренную цену; от обеда к обеду оно хранилось закупоренным особой пробкой. Миссис Пендайс угощала сына:
- Выпей моего бургундского, милый, оно превосходно.
Джордж отказался и потребовал виски с содой, взглянув в упор на дворецкого, ибо напиток был чересчур желт.
Под действием еды к мистеру Пендайсу вернулось его обычное благодушие, хотя будущее еще представлялось ему в печальном свете.
- Вы, молодые люди, - говорил он, снисходительно поглядывая на Джорджа, - все такие индивидуалисты. Развлечение вы превращаете в дело. Во что превратят вас к пятидесяти годам ваши скачки, бильярд, пикет! Воображение ваше спит. Чем прожигать жизнь, подумали бы лучше, каково вам придется в старости. Да-с! - Мистер Пендайс поглядел на дочерей, и обе воскликнули:
- О, папа! Что ты говоришь!
Нора, отличавшаяся большей силой характера, чем сестра, прибавила:
- Мама, правда, папа ужас что говорит?!
А миссис Пендайс, не отрываясь, смотрела на сына. Сколько вечеров она тосковала, глядя на его пустое место за столом!
- Сегодня вечером поиграем в пикет, Джордж?
Джордж взглянул на мать и кивнул, невесело улыбнувшись.
Вокруг стола по толстому, мягкому ковру неслышно двигались дворецкий с лакеем. Огонь восковых свечей мягко поблескивал на серебре, фруктах и цветах, на белых девичьих шеях, на румяном лице Джорджа, на белом глянце его манишки, горел в бриллиантах, унизывающих тонкие, нежные пальцы его матери, освещал прямую и все еще бодрую фигуру сквайра, в комнате томительно-сладко пахло азалиями и нарциссами. Би с мечтательным взором вспоминала молодого Тарпа (он сказал сегодня, что любит ее) и гадала, даст ли отец согласие. Ее мать думала о Джордже, украдкой поглядывая на его расстроенное лицо. Было тихо, только позвякивали вилки и слышались голоса сквайра и Норы, беседующих о пустяках.
Снаружи за высокими распахнутыми окнами спала мирная земля; луна, оранжевая и круглая, как монета, тяжело висела над самыми верхушками кедров; озаренные ее светом шепчущие полосы безлюдных полей лежали в полузабытьи, а за этим светлым кругом царила бездонная и таинственная тьма - великая тьма, укрывающая от их глаз весь неугомонный мир.
ГЛАВА III
ЗЛОВЕЩИЙ ВЕЧЕР
В день больших скачек в Кемптон-парке, где Эмблер, считавшийся фаворитом, проиграл у самого финиша, Джордж Пендайс стоял перед входом в свою квартиру, которую он снял неподалеку от миссис Белью: в ту минуту, когда он вкладывал ключ в замочную скважину, кто-то, подойдя сзади быстрым шагом, спросил:
- Мистер Джордж Пендайс?
Джордж обернулся.
- Что вам угодно?
Человек протянул Джорджу длинный конверт.
- От фирмы Фрост и Таккет.
Джордж распечатал конверт, вынул листок бумаги и прочитал:
"Судейская коллегия, завещания и разводы.
Ходатайство Джэспера Белью..."
Джордж поднял глаза - в них стояло такое непритворное безразличие, беззлобие, побитость и упрямство, что рассыльный отвел глаза, как будто он ударил лежачего.
- Благодарю вас. До свидания!
Он захлопнул дверь и прочел бумагу от первого слова до последнего. Несколько подробностей, и в конце требование о возмещении ущерба; Джордж улыбнулся.
Если бы он получил эту бумагу три месяца назад, он отнесся бы к ней по-иному. Три месяца назад он почувствовал бы ярость, что пойман. Первая его мысль была бы: "Я впутался в эту историю, впутался сам. Никогда не думал, что может случиться такое. Черт возьми! Надо кого-то повидать, прекратить все это! Должен быть выход!" У Джорджа было скудное воображение. Мысли его завертелись бы по этому кругу, и он сразу принялся бы действовать. Но то было три месяца назад, а теперь...
Он закурил папиросу и сел на диван. В его сердце была странная надежда, нечто вроде неожиданной радости на похоронах. Он может сейчас же пойти к нему него есть предлог... Не надо будет сидеть дома и ждать... ждать... ждать, вдруг ей вздумается прийти.
Он встал, выпил рюмку виски, снова сел на диван.
"Если она не придет до восьми, - подумал он, - я зайду к ней".
Напротив дивана было большое зеркало, и Джордж отвернулся к стене, чтобы не видеть своего лица. На нем была мрачная решительность, как будто он хотел сказать: "Я покажу им всем, что рано еще считать меня побитым!"
Услыхав звяканье ключа, Джордж соскочил с дивана, и лицо его закрыла привычная маска. Она вошла, как обычно, скинула мантилью и осталась стоять перед ним с обнаженными плечами. Глядя на нее, Джордж попытался понять, знает она или нет.
- Я решила, что лучше всего приехать, - сказала она. - Вижу, и ты получил этот очаровательный сюрприз.
Джордж кивнул. Минуту оба молчали.
- Это довольно забавно, но мне жаль тебя, Джордж.
Джордж тоже улыбнулся, но улыбка вышла кривая.
- Я сделаю все, что могу.
Миссис Белью подошла совсем близко к нему.
- Я читала о кемтонских скачках. Какое невезение! Ты, верно, много проиграл. Бедный мой! Беда никогда не приходит одна.
Джордж опустил глаза.
- Это не страшно. Была бы ты со мной.
Ее руки обвили его шею, но они были холодны, как мрамор; он заглянул ей в глаза и прочел в них насмешку и жалость.
Их кэб, выехав на широкую улицу, влился в поток, мчавшийся к центру, мимо Хайд-парка, где зазеленевшие ветви взметывались на ветру, как юбки балерин, мимо Клуба стоиков, мимо других клубов, гремя, звеня, чуть не сталкиваясь, обгоняя омнибусы, такие уютные, неповоротливые, с двумя рядами пассажиров, чинно сидящих друг против друга в тусклом свете фонаря.
В ресторане Блэфарда высокий смуглый молодой официант почтительно подхватил ее мантилью, маленький лакей улыбнулся своими страдальческими глазами. Тот же красноватый отблеск упал на ее руки и плечи, желтые и зеленые цветы так же вызывающе топорщились в голубых вазах. Те же названия в меню. Тот же взгляд праздного любопытства, мелькнувший в щели между красными шторами. То и дело за ужином Джордж украдкой поглядывал на лицо своей спутницы и диву давался, так было оно беспечно. К тому же последнее время миссис Белью все чаще бывала мрачна и раздражительна, а сегодня в ней чувствовалась какая-то отчаянная веселость.
Посетители за соседними столиками - сезон начался, и зал был полон поглядывали в их сторону: так заразительно она смеялась, - но Джердж начинал испытывать нечто похожее на ненависть. Какой бес сидит в этой женщине, отчего она может смеяться, когда ему так тяжело! Но он не сказал ни слова, не смел даже взглянуть на нее, чтобы не выдать своих чувств.
"Мы должны объясниться, - думал он, - надо смотреть правде в глаза. Надо что-то делать, а она сидит тут и хохочет, и все оглядываются на нас". Делать? Что делать, когда почва уходит из-под ног?
Соседние столики пустели один за другим.
- Джордж, поедем куда-нибудь, где можно будет танцевать.
Джордж удивленно поднял брови.
- Куда, дорогая? Нам некуда ехать!
- Ну хоть в эту вашу "Богему".
- Тебе неприлично показываться в подобном месте.
- Почему? Кому какое дело, куда мы ездим, что делаем!
- Мне до этого дело!
- Ах, мой друг, ты жив только наполовину.
Джордж раздраженно ответил:
- Ты, кажется, принимаешь меня за подлеца!
А в душе ни капли злобы, только страх потерять ее.
- Хорошо, едем тогда в Ист-Энд. Ну, давай сделаем что-нибудь такое, что не принято.
Они взяли извозчика и отправились в Ист-Энд. И он и она еще ни разу не были в этой неведомой земле.
- Запахни мантилью, дорогая, здесь это покажется странным.
Миссис Белью рассмеялась.
- В шестьдесят лет ты будешь вылитый отец.
И еще больше распахнула мантилью. Вокруг шарманки на углу улицы плясали девочки в ярких платьях. Миссис Белью приказала извозчику остановиться.
- Хочу посмотреть на этих детей.
- Не ставь нас в глупое положение.
Миссис Белью приоткрыла дверцу кэба.
- Пожалуй, я пойду плясать с ними!
- Ты сошла с ума! - воскликнул Джордж. - Сиди спокойно!
Он протянул руку и загородил ей путь. Прохожие с интересом смотрели на происходящее. Уже начинала собираться толпа.
- Пошел! - крикнул Джордж.
Кое-кто из зевак засмеялся, извозчик стегнул лошадь, кэб покатил.
Пробило двенадцать, когда кэб остановился у старой церкви на набережной Челси; за последний час не было сказано ни слова.
Весь этот час Джордж думал:
"И ради этой женщины я пожертвовал всем. Это женщина, к которой я буду привязан на всю жизнь. Мне с ней не порвать!.. Если бы только я мог расстаться с ней! Но я жить без нее не могу. Мука, когда она со мной, еще большая мука, когда ее нет. Одному богу ведомо, чем все это кончится".
Он нашел в темноте ее руку: безучастная и холодная, как из мрамора. Глянул ей в лицо и ничего не прочел в ее зеленоватых глазах, блестевших в темноте, как глаза кошки.
Кэб отъехал, они стояли, освещенные уличным фонарем, глядя друг на друга. Джордж думал: "Я сейчас расстанусь с ней, а что же дальше?"
Она вынула ключ, вложила его в скважину и обернулась. На этой пустой, тихой улице, где ветер посвистывал и подвывал, огибая углы домов, и раскачивались огни фонарей, ее лицо, ее фигура были неподвижны, непроницаемы, как у сфинкса. Только в глазах, устремленных на него, играла жизнь.
- Спокойной ночи! - наконец прошептал он.
Она поманила его.
- Сегодня я твоя, Джордж! - сказала она
ГЛАВА IV
ГОЛОВА МИСТЕРА ПЕНДАЙСА
Голова мистера Пендайса, если смотреть на нее сзади, когда мистер Пендайс сидит за своим бюро в библиотеке - там обычно он проводит утра с половины десятого до одиннадцати, а то и до двенадцати, - проливала немалый свет на его характер и на характер класса, к которому он принадлежал.
Это был английский тип головы. Почти национальный. С выпуклым затылком, круто спускающимся к шее, суженная в висках и скулах, с выдающимся подбородком - линия, проведенная от наиболее выступающей точки затылка к подбородку, оказалась бы чересчур длинной. Внимательный наблюдатель заключил бы, что излишняя вытянутость этого черепа указывает на характер решительный, склонный к действиям; а его суженность - на своенравие, доходящее порой до тупого упрямства; тонкая жилистая шея, поросшая редкими волосами, и умные уши усиливали это впечатление. Когда вы видели это лицо с сухим румянцем, которому ветры и непогода добавили желтизны, а солнце смуглости, коротко подстриженные волосы, серые недовольные глаза, сомнения не оставалось: перед вами англичанин, землевладелец и, вопреки мнению мистера Пендайса о самом себе, индивидуалист. Его голова более всего напоминала адмиралтейскую башню в Дувре - это страннее, длинное сооружение с закруглением на конце, которое смущает своим видом впервые вступившего на английские берега чужестранца, изумляет его и поражает страхом.
Он сидел за своим бюро недвижно, слегка нагнувшись над бумагами, с видом человека, не отличающегося быстротой соображения; время от времени он откладывал перо, чтобы справиться в календаре, лежащем по левую руку, или заглянуть в один из документов, заполняющих многочисленные отделения бюро. Поодаль лежала раскрытая старая подшивка "Пэнча"; мистер Пендайс, будучи землевладельцем, знал этот журнал, как свои пять пальцев.
В минуты отдыха лучшим развлечением для него были эти иллюстрированные страницы, и, дойдя до изображения Джона Буля, он всякий раз говорил себе:
"Надо же было изобразить англичанина таким толстяком!"
Как будто художник нанес ему смертельную обиду, изобразив представителем английской нации не его тип, а тот, который теперь быстро выходил из моды. Мистер Бартер, слыша подобные рассуждения из уст мистера Пендайса, всякий раз решительно протестовал, ибо сам был крепкого сложения, полноват и продолжал полнеть.
Каждый из них, считая себя типичным англичанином, вместе с тем полагал, что стоит гораздо выше старинного типа англичанина георгианской и ранней викторианской эпохи, любителя ростбифа и портвейна, пива и верховой езды. Они были светскими людьми, шли в ногу с веком, аристократическая школа и Оксфорд научили их хорошим манерам, знанию людей и умению вести дела, привили им образ мысли, не нуждавшийся ни в каком усовершенствовании. Оба они, особенно мистер Пендайс, шесть, семь, а то и все восемь раз в году посещали столицу, чтобы не закоснеть у себя в глуши. Они редко брали с собой жен, ибо почти всегда им предстояло много дел: встречи со старыми друзьями, банкеты с партийными единомышленниками - консерваторами и духовными лицами, - театр комедии, а для мистера Бартера - Лицеум. Оба состояли членами клуба; мистер Бартер - покойного, старомодного, где можно сыграть роббер-другой в вист по маленькой, мистер Пендайс - "Храма незыблемого порядка вещей", как и подобает человеку, подвергшему анализу все социальные явления и понявшему, что нет ничего более прочного в этом мире, чем традиция.
Всякий раз, уезжая в Лондон, тот и другой недовольно ворчали, что было уместно, поскольку жены оставались дома, и возвращались ворча: расшаливалась печень; но сельская жизнь оказывала свое целительное действие, и к следующей поездке от недуга не оставалось и следа.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26