А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Филипп бегло просмотрел перечень предполагаемых ратных забав, особо отметив для себя весьма экзотическую охоту за сарацинами (Альфонсо Кастильский обещал привезти два десятка плененных мавританских воинов), и вернулся к первому дню состязаний, когда в единоборствах с копьями и в тяжелых доспехах будет разыгрываться самый престижный приз состязний. В этом виде Филипп выступал в числе рыцарей-зачинщиков. Кроме него зачинщиками были также Александр Бискайский, Тибальд де Труа, Педро де Оска, принц Эрик Датский, барон Ричард Гамильтон и командор Гуго фон Клипенштейн, по прозвищу Гроза Сарацинов.
Вечером накануне турнира среди рыцарей, изъявивших желание сразиться с зачинщиками, должна состояться жеребьевка, призванная определить, в каком порядке они будут выходить на ристалище. А если желающих окажется больше тридцати пяти, то жребий отсеет лишних – так, чтобы каждый зачинщик сразился с пятью противниками, после чего маршалы турнира определят четверку сильнейших рыцарей, которые затем разыграют между собой венец победителя.
У Филиппа был добавочный стимул стремиться к победе, и не столько из тщеславия, сколько потому, что победителю турнира предоставлялось право выбрать королеву любви и красоты – а он не хотел, чтобы Маргариту выбрал кто-нибудь другой. Кстати сказать, с выбором королевы дон Александр попал в весьма затруднительное положение. Согласно традиции, этот почетный титул принадлежал самой знатной из присутствовавших на турнире дам и девиц, обычно жене устроителя, либо старшей его дочери, либо жене его старшего сына. Так, в бытность Филиппа в Кастилии, на королевских турнирах место в украшенной гирляндами цветов ложе занимали поочередно Констанца Орсини, жена Альфонсо, и Бланка. По логике вещей, королевой на предстоящем турнире должна была стать Маргарита, ведь и турнир-то устраивался в ее честь. Но, с другой стороны, на празднествах ожидалось присутствие двух настоящих королев – Галлии и Кастилии, и пяти принцесс, королевских дочерей, – Бланки и Элеоноры Кастильских, Изабеллы и Марии Арагонских, а также Анны Юлии Римской. В этих обстоятельствах дон Александр, со свойственной ему деликатностью, не отважился назначить свою дочь королевой, изначально поставив ее как бы выше других дам и девиц, не менее знатных, чем она, и решил поступить в лучших традициях рыцарских романов – переложить бремя выбора на будущего победителя. Он был уверен, что кто бы ни победил (а что победит зачинщик, он не сомневался), королевой будет избрана Маргарита – Ричард Гамильтон и Гуго фон Клипенштейн, как истые рыцари, поступят так из уважения к хозяйке празднеств, а Филипп, Тибальд Шампанский, Педро Оска и Эрик Датский претендуют на ее руку. Графу Бискайскому лавры сильнейшего не грозили – он был неплохим полководцем, но никудышным бойцом, и король принуждал его к участию в турнирах лишь в тайной надежде, что когда-нибудь он серьезно покалечится.
На месте предстоящих баталий лихорадочно кипела подготовительная работа. Плотники сооружали помост для почетных гостей и сколачивали на близлежащих холмах временные трибуны для мелкопоместного дворянства и плебса, на самом ристалище косари скашивали высокую траву, а землекопы разравнивали бугры и затаптывали землей рытвины.
Роскошные шатры зачинщиков уже были возведены; возле каждого из них был установлен деревянный навес с яслями для коней. Подъезжая к своему шатру, Филипп внимательно оглядывался по сторонам в надежде увидеть друзей, но на ристалище не было ни единого всадника – лишь только рабочие да гурьба ребятишек из окрестных сел.
– Вот черт! – произнес он с досадой. – Разминулись все-таки...
Оруженосец развернул знамя Гаскони и при помощи двух слуг поднял его над шатром. Филипп ничего не делал, лишь наблюдал за их работой, но его присутствие при сием действе было обязательно – на турнирном жаргоне это называлось поднимать собственноручно. Затем на специальной жерди справа от входа в шатер был укреплен щит с гербом, касаясь которого концом своего копья противники должны вызывать Филиппа на поединок.
Когда все формальности были выполнены и Филипп уже собирался в обратный путь, из небольшой рощицы шагах в трехстах позади шатров показались два всадника. Они во весь опор неслись к нему, размахивая руками и что-то выкрикивая на ходу. Один из них, могучего телосложения великан на громадном коне, был, несомненно, Эрнан. Вторым всадником, чья лошадь, в сравнении с Шатофьеровым Байярдом, больше походила на пони, оказался Симон.
Друзья подъехали к Филиппу и спешились.
– Привет, соня! – загрохотал Эрнан. – Проспался, наконец?
– Говорят, ночью ты был у принцессы, – вставил словечко Симон. – Ну как, здорово развлекся?
Филипп содрогнулся.
– Ой! Не напоминай!
– Что, объелся?
– Да вроде того, – уклончиво ответил Филипп и решил переменить тему: – Так вы уже размялись?
– Да вроде того, – передразнил его Эрнан. – И даже чуток отдохнули в той рощице. Этак самую малость... – Он сухо прокашлялся. – Черт! Жажда замучила. Пожалуй, пора возвращаться.
Филипп это предвидел.
– Может, сначала перекусим?
– А? – оживился Эрнан. – У тебя есть жратва?
– Естественно... Гоше, – велел он слуге, – занеси котомку в шатер. Давайте войдем, ребята, укроемся от солнца. Вот жара адская, не правда ли? Если такое будет твориться и во время турнира, дело дрянь.
– Будет хуже, если зарядит дождь, – заметил Эрнан. – К жаре я привык в Палестине. А вот дождь... Терпеть не могу, когда чавкает грязь под ногами лошадей.
Внутри шатра они устроились на мягкой подстилке из соломы, накрытой сверху плотной тканью, и принялись за еду. Филипп маленькими глотками потягивал из бутылки вино и, добродушно усмехаясь, наблюдал, как его друзья с уписывали за обе щеки внушительные куски хорошо прожаренного мяса.
Наконец Эрнан удовлетворенно похлопал себя по животу и сыто отрыгнул.
– Очень даже неплохо, – проворчал он, отбросив в сторону пустую бутылку и извлекая из котомки следующую. – Это, как я понимаю, наваррское. Великолепное вино, нечего сказать.
– Гасконское лучше! – хором возразили Филипп и Симон, затем недоуменно переглянулись и громко рассмеялись.
Эрнан тоже захохотал:
– Экие мне патриоты! У дураков, говорят, мысли сходятся.
Симон мигом унял свой смех.
– Ты меня обижаешь, Эрнан.
– Это насчет чего?
– Насчет дураков, разумеется.
– А-а! – протянул Шатофьер, ничуть не удивившись. Зная Симона с детства, он давно привык, что порой тот принимает шутки за чистую монету. – Ты уж прости, дружок, что я лишний раз напомнил о твоем несчастье... Кстати, Филипп, а вот у меня действительно есть причина для обиды. Оказывается, твой будущий тесть пригласил зачинщиком Гамильтона.
– Ну и что? Судя по рассказам, Ричард Гамильтон – добрый рыцарь.
Эрнан состроил презрительную гримасу.
– Да уж, добрый! Много хуже меня. Я должен быть на его месте. Ведь я лучше, я сильнее.
– Не спорю. – (Филипп решил не бередить рану друга и умолчал о том, что поначалу король собирался пригласить седьмым зачинщиком Шатофьера, но, получив письмо от Гамильтона, отдал предпочтение шотландцу.) – Надеюсь, ты не упустишь случая доказать свое превосходство?
– Непременно! Я покажу этому выскочке, где раки зимуют.
– Между прочим, – Филипп достал копию регламента. – Ты можешь записаться еще до жеребьевки – но только начиная с третьего круга.
– Я уже записался, – ответил Эрнан. – Пятнадцатым.
– Не хочешь рисковать?
– Конечно, нет! Ведь когда придет время бросать жребий, незанятыми останутся лишь четырнадцать первых и, возможно, еще несколько последних мест – и на них будут претендовать не менее полусотни рыцарей. А я не хочу, чтобы глупая случайность помешала мне участвовать в турнире. Лучше быть пятнадцатым, чем вообще никаким.
С этими словами Эрнан вновь запустил руку в котомку.
– Ай-ай-ай! – произнес он, вынимая последнюю бутылку. – Осталась единственная и неповторимая.
– Не грусти, – утешил его Филипп и протянул ему свою, полную на две трети. – Вот. С меня достаточно.
– И мою можешь взять, – добавил Симон. – Там осталась почти половина.
Шатофьер одобрительно хмыкнул:
– Вот и ладушки. Вы, ребята, настоящие друзья... Ну что ж, коль скоро у меня есть что пить, я побуду здесь до приезда императора. Передайте Жакомо...
– Это излишне. Август Юлий изменил свои планы. Он прибывает завтра утром.
– Ах, так! Тем лучше. Тогда я чуток сосну в твоем шатре, не возражаешь?
– О чем речь! Спи, сколько влезет.
– Так я и сделаю, спешить-то мне некуда. Во дворце меня никакая барышня не ждет... Кстати, о барышнях. Слыхал я, что ты остался с носом. Это правда?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, я о той смазливой девчушке, сестре Монтини, – Эрнан лукаво прищурился. – Говорят, ты положил на нее глаз, но она отвергла твои домогательства и предпочла Габриеля. Прошлой ночью у них уже состоялось свидание.
– Ба! – изумился Филипп. – Говорят? Кто?
– Спроси у Симона. Это он рассказал.
Филипп повернулся к Симону:
– А ты откуда знаешь?
Тот почему-то смутился.
– Я... ну, я сам видел, как Габриель выходил из ее комнаты.
– Ага, понятно. Ты разговаривал с ним?
– Да.
– И он не просил тебя держать язык за зубами?
– Ну... собственно... это...
– Все-таки просил?
Симон виновато заморгал.
– Да, просил.
– Ах, ты трепло несчастное! – негодующе рявкнул Эрнан. – Какого тогда дьявола ты разбалтываешь чужие секреты?! К твоему сведению, Филипп, этот пустомеля уже по всему дворцу раззвонил про Габриеля и его барышню.
Филипп укоризненно поглядел на Симона и вдруг улыбнулся.
– Стало быть, ты видел, как Габриель выходил от Матильды? Ладненько. – Тут он ткнул его пальцем в грудь. – Но ты-то что делал на половине фрейлин в это самое время?
– Точно, – подхватил Эрнан. – Воистину: сей вопрос достоен пристальнейшего изучения!
Симон покраснел, как вареный рак, и, запинаясь, пробормотал:
– Я?.. Я просто... просто так...
– Ой, не заливай! – отмахнулся Шатофьер. – Если тебе удается водить за нос Амелину, и она искренне убеждена в твоей верности, то со мной этот номер не пройдет. Думаешь, я не знаю про дочь лурдского лесничего?
– А? – Филипп озадаченно взглянул на внезапно скисшего Симона, затем вопрошающе посмотрел на Эрнана: – О чем ты говоришь, дружище? Причем здесь дочь лурдского лесничего?
– А при том, что у этой самой дочери есть три дочурки, чертовски похожие на верного супруга госпожи д’Альбре де Бигор.
– Да ты шутишь! – воскликнул ошарашенный Филипп.
– Нет, клянусь хвостом Вельзевула. Он путается с нею с тринадцати лет, а старший их ребенок родился за полгода до его женитьбы на Амелине.
– Черти полосатые! Симон, это правда?
Симон и не шелохнулся, как будто вовсе не расслышал вопроса. Ссутулив плечи и опустив глаза, он был похож на пойманного с поличным преступника, который прекрасно понимал, что выкручиваться бесполезно.
Филипп вновь обратился к Эрнану:
– Но как же так? Почему я не знал?
– Да потому, что никто не знал... Гм, почти никто – за исключением лесничего, нескольких слуг, держащих свои языки на привязи, и матери Симона.
– Его матери?!
– Ну, да. Она-то и подыскала для милки своего сына покладистого мужа, который постоянно находится в разъездах и не задает лишних вопросов насчет того, откуда у его жены берутся дети. Надобно сказать, что наш Симон, хоть и простоват с виду, но хитрец еще тот. Он так ловко обставлял свои амуры с той девицей, что даже его товарищи, с которыми он отправлялся якобы на охоту, ничего не подозревали. Я и сам проведал об этом лишь недавно.
– Как? От кого?
– Э, нет. Позволь мне не открывать своих источников информации. – Эрнан вздохнул. – Впрочем, зря я тебе рассказал. Теперь у вас с Амелиной появился повод наплевать на свое обещание и возобновить шуры-муры.
Филипп энергично затряс головой, словно прогоняя жуткое наваждение.
– Нет, это уму непостижимо... Я не могу поверить!.. Симон, ты... ты... Ведь ты был для меня идеалом... идеалом супружеской верности. Я всегда восхищался твоей преданностью Амелине и... даже завидовал тебе – что ты способен так любить... А теперь... Нет! Я вернусь во дворец. Мне надо переварить это... привыкнуть... осознать... смириться... – И он, как ошпаренный, вылетел из шатра.
Вскоре послышался стук копыт уносящейся прочь лошади. А Шатофьер повернулся к Симону и назидательно произнес:
– Вот так рушатся идеалы!
– Жирный боров! – пробормотал Симон, бесцельно блуждая взглядом по шатру. – Зачем ты рассказал Филиппу?
– И вовсе я не жирный, – возразил Эрнан. – Я большой и могучий, это во-первых. А во-вторых, поделом тебе. Поменьше надо трепаться о чужих прегрешениях, коль у самого рыльце в пуху. И потом, меня до жути раздражает твое постоянное лицемерие. Строишь из себя святошу, житья не даешь Амелине, все упрекаешь ее...
– Ведь я люблю Амелину! Я так ее люблю...
– А зачем тогда водишься с той девицей?
– Ну... Это так... несерьезно...
– Разве? И трое детей – тоже несерьезно? Какой же ты еще мальчишка, Симон! Вот когда повзрослеешь... гм, если, конечно, повзрослеешь когда-нибудь... – Эрнан растянулся на подстилке и широко зевнул. – Да ладно, что с тобой говорить! Лучше я чуточку вздремну, а ты, малыш, ступай себе с Богом...
Едва Симон вышел из шатра, как за его спиной раздался громкий храп. Несмотря на скверное настроение, он все же не удержался от смеха:
– Да уж, нечего сказать, чуточку вздремнул...


ГЛАВА XXXII. ЖУТКИЙ СОН ШАТОФЬЕРА

Вообще, Эрнан не имел обыкновения храпеть во сне. За годы, проведенные в крестовом походе, он приучился спать тихо и чутко, а громогласный храп в процессе засыпания был лишь своего рода вступлением fortissimo con brio fortissimo con brio – громко, с задором (итал., муз.)

, быстро переходящим в pianissimo pianissimo – очень тихо (итал., муз.)

его обычного сна. Симон еще не успел покинуть пределы ристалища, как Эрнан перевернулся на бок и утих.
И виделся Шатофьеру самый популярный из его снов, к которому он привык настолько, что даже во сне отдавал себе отчет в том, что это всего лишь сон.
...Тихая и душная палестинская ночь, лагерь крестоносцев, на посту – уснувшие стражники, да и он сам, монсеньор де Шатофьер, гроссмейстер ордена Храма Сионского, безмятежно дремлет в роскошном шатре на вершине холма. За перегородкой слышится ровное сопение его оруженосцев, звучащее как аккомпанемент к подозрительному шепоту, доносящемуся снаружи. Эрнан знает, что это за шепот: в который уже раз коварные сарацины пробираются в лагерь, чтобы убить гроссмейстера и тем самым обезглавить могущественное христианское войско. Однако их надеждам сбыться не дано: всякий раз Эрнан вовремя просыпается, собственноручно расправляется с сарацинами, а потом задает взбучку часовым, которые проворонили вылазку врага. Под конец все войско радуется благополучному исходу этого инцидента, а менестрели ордена спешно слагают героическую балладу, прославляющую отвагу и бдительность вождя тамплиеров...
К большому огорчению Эрнана, на сей раз ему не удалось вновь пережить все перипетии ночного происшествия, и вместо того, чтобы проснуться во сне, он проснулся на самом деле и удивленно огляделся по сторонам.
«Ну и дела! – промелькнуло в его голове. – Кажись, я в Филипповом шатре на ристалище... Да, так оно и есть... Это же Наварра, чтоб мне пусто было!.. Но откуда здесь сарацины?»
С пробуждением Эрнана шепот не пропал, а напротив, стал громче. Теперь уже это был не шепот, но спокойный разговор двух человек на арабском языке.
«Нет, это не сарацины, – наконец сообразил Эрнан, обнаружив, что смысл произносимых слов ускользает от его понимания. – Мавры?.. Нет, не мавры... Христиане, провалиться мне на этом месте!.. Как безбожно они коверкают арабский...»
Он весь обратился в слух, и первая же понятая им реплика буквально сразила его наповал:
– Она должна умереть, хочешь ты того или нет. Я уже вынес ей смертный приговор.
Эрнан осторожно протянул руку к лежавшему рядом мечу.
«Вот поди ж ты! Оказывается, я присутствую на тайном судилище, где вместо латыни используют арабский язык... Да-а, очень некстати для этих самозванных судей я здесь вздремнул... А как же Байярд? Они что, слепые?.. Впрочем, нет. Похоже, он опять сорвался с привязи...»
Тут отозвался второй (Эрнан понял, что это был второй, лишь из контекста разговора – чужой язык и плотные стенки шатра делали голоса собеседников неразличимыми):
– Боюсь, мне придется смириться с этим.
– Тем более, – заметил первый, – что она поступила с тобой по-свински.
– Да, ты прав...
Затем возникла долгая пауза.
«Интересно, – подумал Эрнан. – Кто она ? С кем она поступил по-свински? А что, если мне выйти и спросить у них напрямик: „О чем вы толкуете, господа?” Гм... Нет, это будет не слишком разумно с моей стороны – сперва нужно подробнее узнать, что они задумали.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68