А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


OCR GRAY OWL -ogo
«Роберт Говард. Проклятие океана»: Северо-Запад; Минск; 1998
ISBN 5-7906-0051-4
Оригинал: Robert Howard, “The Voice of El-Li”
Перевод: А. Курич
Роберт Говард
Голос Эль-Лила

* * *
Мускат, как и многие другие порты, – райское место для путешественников любых наций, любых обычаев и особенностей. Турки здесь водят компанию с греками, арабы мирно переругиваются с индусами. На кричащем и душном от различных запахов базаре звучат языки и наречия половины Востока. Поэтому мелодичные звуки китайского колокольчика, чисто прозвеневшие среди ленивого шума портовой улицы, никого не могли удивить среди посетителей бара, принадлежащего добродушному европейцу.
Однако они не только удивили, но и, по-видимому, напугали стоящего рядом со мной у стойки бара англичанина, потому что, услышав тихий нежный звон, он вздрогнул и выругался, пролив при этом на мой рукав свой виски с содовой.
Англичанин извинился и обругал себя за неуклюжесть, используя крепкие словечки, но по всему было видно, что ему не по себе. Он меня заинтересовал. Такая порода людей всегда привлекает внимание окружающих – здоровый, больше шести футов ростом, широкоплечий и стройный, с мошной мускулатурой, с внешностью истинного воина, смуглый и голубоглазый.
Этот тип такой же древний, как Европа, и сам по себе англичанин вызывал у меня ассоциации с героями легенд – Хенгистом, Хиводом и Сэдриком, воинами и бродягами, происходящими из варварских племен.
Заметив, что он не прочь поговорить, я представился, заказал ему выпить и приготовился слушать. Англичанин поблагодарил за инжир, что-то пробормотал себе под нос, выпил залпом содержимое стакана и начал свой рассказ:
Вам интересно, почему взрослый мужчина ни с того ни с сего вдруг расстроился от такого пустяка? Я действительно вздрогнул от этого чертова колокольчика.
Китаец Иотай Лао носит в город свои мерзкие китайские палочки и статуэтки Будды. Я бы за полпенни подкупил нескольких мусульманских фанатиков, чтобы они перерезали его желтое горло и утопили в заливе проклятый колокольчик. Я расскажу, почему мне так ненавистен этот звон.
Меня зовут Билл Кирби. В Джибути в Аденском заливе я познакомился с Джоном Конрадом. Это был молодой англичанин из Новой Англии, худой, с умными глазами, и, несмотря на молодость, уже профессор. Одержимый, как вся ученая братия. Он изучал насекомых. Именно эта страсть привела его на восточное побережье, а может быть, и надежда найти какого-то неведомого ему доселе жука. Иногда было даже жутковато смотреть на то, с каким энтузиазмом он рассказывает о своих любимых букашках. У него, конечно, многому можно было поучиться, но насекомые – не моя стихия, а он говорил, мечтал и думал поначалу только о них.
Мы решили с ним объединиться. У него были деньги и честолюбивые замыслы, а у меня – немного опыта и выносливые ноги. Мы собрали маленькую, скромную, но квалифицированную исследовательскую экспедицию и отправились вглубь Сомали. Принято считать, что эта страна досконально изучена, но я могу доказать, что это ложное утверждение. Мы встретили там такое, что ни одному белому человеку и не снилось.
Мы ехали в фургоне почти целый месяц и оказались в той части страны, которую я полагал наименее изученной обычными исследователями. Здесь степь и терновые леса сменились настоящими джунглями, и мы встретили племя, совершенно не похожее на жителей Сомали. Они были толстогубые, низколобые, с клыкообразными зубами. Мы двинулись дальше, но носильщики и аскари начали перешептываться между собой. Оказывается, они поговорили с местным племенем и услышали от них истории, из-за которых боялись теперь продолжать путь. Нам с Конрадом они наотрез отказались что-либо объяснять. У нас был слуга, мулат по имени Селим, и я приказал ему разузнать, в чем дело. Мы устроили лагерь на поляне и обнесли его оградой из колючек, чтобы ночью львы не могли пробраться в лагерь. Когда стемнело, Селим пришел в нашу палатку.
– Хозяин, – сказал он на ломаном английском, которым очень гордился, – там один черный из племени пугать носильщиков и аскари, он рассказывать плохие вещи. Он говорить про страшный проклятие на страну, куда мы идем, и...
Он остановился, посмотрел по сторонам, и я неожиданно вздрогнул: из сумрака джунглей с юга донесся какой-то странный звук. Он был едва уловим, но что-то в нем слышалось такое, что заставляло леденеть кровь в жилах. Он переливался какими-то вибрирующими оттенками, устрашал и манил одновременно. Я вышел из палатки и увидел стоящего возле костра Конрада, напряженно вытянувшегося в струнку, как охотничья собака.
– Ты слышал? – спросил он. – Что это было?
– Местный барабан, – ответил я, но мы оба знали, что это неправда. Шум и болтовня сипящих вокруг костров членов экспедиции прекратились, словно все они внезапно умерли.
Больше этой ночью мы ничего не слышали, но наутро обнаружили, что остались одни. Черные ребята снялись с лагеря и захватили с собой все, что могли унести. Я, Конрад и Селим провели что-то вроде военного совета. Мулат был жутко напуган, но гордость за свою наполовину белую кровь не позволяла ему сказать о своем страхе.
– Что будем делать? – спросил я Конрада.
– У нас есть пистолеты и еще достаточно запасов, чтобы добраться до побережья.
– Послушай! – Конрад поднял руку: из глубины леса донесся назойливый, вибрирующий звук, вызывающий трепет.
– Мы пойдем вперед. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что это за звуки. Я никогда нигде на свете не слышал ничего похожего на это.
– Джунгли сожрут нас, – сказал я. Он замотал головой.
– Послушай!
Это напоминало какой-то звон. Он проникал в кровь, манил, как дудка факира манит кобру. Я знал, что это безумие, но не стал спорить. Мы собрали наше снаряжение и отправились в глубину джунглей. Каждую ночь мы устраивали вокруг себя колючую ограду, за которой выли и рычали хищники. И чем глубже мы продвигались сквозь толщу джунглей, тем яснее слышался голос – низкий, мелодичный, переливающийся. Он заставлял мечтать о странных вещах, в нем было что-то отдающее глубиной веков, глубокой древностью. В нем сконцентрировались вся тоска и тайна жизни, вся магическая душа Востока. Я просыпался посреди ночи, и слушал вторящее голосу эхо, и засыпал, и видел во сне возвышающиеся к небу минареты, длинные ряды склонившихся в поклоне смуглых людей и пышные троны под балдахинами из павлиньих перьев, и грохочущие золотые колесницы.
Наконец-то что-то, помимо насекомых, заинтересовало Конрада. Он говорил мало и искал жуков с рассеянным видом. Весь день он, казалось, прислушивался, и, когда из джунглей докатывались низкие переливающиеся ноты, он вытягивался, как охотничья собака, почуявшая след, и в глазах его загорался странный для цивилизованного профессора блеск. Клянусь Юпитером, любопытно наблюдать, как что-то древнее, первобытное просачивается внутрь души сквозь внешний лоск хладнокровной профессорской натуры и пробуждает к жизни забытые человечеством инстинкты. Это было странным и новым для Конрада. И он не мог это объяснить с точки зрения своей благоприобретенной бескровной философии.
Итак, мы шли дальше и дальше по безумному пути, ибо проклятие белого человека – спускаться в ад, чтобы удовлетворить свое любопытство.
Как-то утром, когда едва рассвело, лагерь был атакован. Не было даже никакой битвы. Мы были просто задавлены нахлынувшей массой людей. Первое, что я понял, проснувшись, – это то, что к моему горлу приставлено несколько копий и что мы во власти каких-то фантастических субъектов. Меня раздирала на части мысль, что мы сдались без единого выстрела, но теперь ничего нельзя было уже исправить, и оставалось лишь проклинать себя за недостаточную осторожность. Чего хорошего могли мы ожидать от этого дьявольского звона с юга?
Их было по меньшей мере сотня, и я похолодел, когда рассмотрел их. Они не походили ни на негров, ни на арабов. Худые, невысокие, со светло-желтоватой кожей, темными глазами и широкими носами. Все безбородые, с гладко выбритыми головами. Надето на них было что-то наподобие туник с широким кожаными поясами и сандалии, а на головах – странного вида железные шлемы, заостренные на макушке, открытые спереди и спускающиеся почти до плеч сзади и по бокам. Они несли в руках большие, почти квадратные, окованные железом щиты, острые копья и необычно сделанные луки и стрелы, а также короткие прямые мечи, которых я ни до того, ни после больше нигде не встречал.
Они связали руки за спиной мне и Конраду, а Селима изрубили на куски, перерезав ему сначала горло, как свинье. При виде этого Конрад почти потерял сознание, меня тоже охватил ужас. Затем они отправились в ту сторону, куда мы шли до этого, окружив и подталкивая нас сзади копьями. Они несли наше снаряжение, и по тому, как они держали пистолеты, я понял, что им неизвестно, что это такое. Едва ли они обменялись двумя словами между собой, и когда я попытался говорить на различных диалектах с ними, то в ответ получал лишь укол копья. Их молчание леденило душу. Мне стало казаться, что нас захватила шайка привидений.
Я не мог понять, что это за люди. На них был отпечаток Востока, но не того Востока, который я знал. В Африке, конечно, есть чисто восточные черты, но они походили на африканцев не больше, чем китайцы. Это трудно объяснить. Вот что я скажу: Токио – восточный город, Бенарес – тоже, но Бенарес символизирует другой, более древний Восток, а Пекин – и того древнее. Захватившие нас люди были восточным народом, неизвестным мне до сих пор. Они были частью Востока, но более древнего, чем Персия, Ассирия и даже Вавилон! Я ощутил это каким-то шестым чувством и содрогнулся от бездны времен, которые нас разделяли. Это меня пугало и одновременно приводило в восторг. Под готическими арками многовековых джунглей, сквозь которые шел безмолвный восточный народ, забытый Бог знает сколько эонов назад, в голову приходили фантастические мысли. Я почти сомневался, реальность ли эти люди и не призраки ли воинов, погибших четыре тысячи лет назад?
Деревья стали редеть, и мы пошли по склону, ведущему вверх. Мы оказались на скале, и перед нами открылось необыкновенное зрелище. Впереди расстилалась широкая долина, целиком окруженная высокими крутыми скалами, через которые несколько рек прорезали узкие каньоны, питая большое озеро в центре долины. Посреди озера виднелся остров, а на острове стоял храм, из-за которого выглядывал целый город! Не какая-то деревенька с грязными бамбуковыми хижинами, а город из желтовато-коричневого камня.
Вокруг города были возведены крепостные стены, и состоял он из квадратных трех– и четырехэтажных домов с плоскими крышами. Все берега озера были возделаны, оросительные каналы окружали зеленые цветущие поля. Их искусственная ирригационная система поразила меня. Но самым удивительным был храм на острове. Я смотрел на него, открыв рот и замерев от восхищения. Это была Вавилонская башня, воздвигнутая наяву! Не такая большая, как я ее себе представлял, но где-то в десять ярусов высотой, мрачная и величавая, как ее изображали на картинках, и с тем исходящими от нее необъяснимым излучением зла, которое, казалось, насквозь пронизывало ее.
И вот из каменной кладки башни раздался низкий гулкий звон, теперь близкий и ясный, он наполнил воздух и, казалось, сами скалы завибрировали от него. Я бросил украдкой взгляд на Конрада – он был в шоке.
Он принадлежал к тому классу ученых, что классифицируют и раскладывают по полочкам всю вселенную и все, что есть в ней. Клянусь Иовом, такие люди приходят в тупик перед парадоксально-необъяснимо-невероятным чаще, чем мы, простые смертные, у кого нет заранее сложившихся представлений обо всем окружающем.
Солдаты повели нас вниз по ступенями, вырубленным в скале, и мы пошли по орошенным полям, где бритоголовые мужчины и черноглазые женщины останавливали работу, чтобы поглазеть на нас. Мы приблизились к большим обитым железом воротам, и низкорослые часовые, экипированные так же, как и наши захватчики, спросили пароль и, получив ответ, открыли ворота. Город был очень похож на все восточные города – снующие туда-сюда мужчины, женщины, дети, спорящие, покупающие и продающие. Но на всем словно лежал невидимый отпечаток времени, глубокой древности.
Я не мог классифицировать их архитектуру так же, как и их язык. Единственное, что мне пришло в голову при взгляде на эти приземистые квадратные строения, – это хижины живущей до сих пор в долине Евфрата в Месопотамии смешанной расы, принадлежащей к безусловно низкой касте. Их хижины представляют собой ухудшенный вариант архитектуры этого странного африканского города.
Наши захватчики привели нас в самое большое в городе здание, и пока мы шли по улицам, я обнаружил, что стены и дома сделаны вовсе не из камня, а из особого кирпича. Перед огромным колонным залом выстроились несколько рядов солдат, в глубине зала широкие ступени вели к стоящему на возвышении трону. По бокам и позади трона стояли вооруженные солдаты, рядом с троном – писец, а на ступенях возлежали девушки, облаченные в страусовые перья. На троне восседал единственный длинноволосый в этом фантастическом городе человек с угрюмым взглядом. Он походил на дьявола – чернобородый, в чем-то наподобие короны на голове, с надменным видом. Такого жестокого выражения лица я не видел еще ни у одного смертного. Арабский шейх и турецкий шах – ягнята по сравнению с ним. Он напомнил мне картину одного художника, изобразившего фараона, – король, который больше, чем король, и в собственном сознании, и в глазах своего народа, владыка, который одновременно король, верховный жрец и бог.
Наш эскорт мгновенно распростерся ниц перед владыкой, стуча головами об пол. Тот что-то медлительно проговорил писцу, и писец сделал им знак рукой подняться. Они встали и начали свою длинную галиматью, а писец застрочил, как сумасшедший, на глиняной табличке. Мы с Конрадом стояли, будто пара ослов, не понимая ни слова. Затем я услышал постоянно повторяющееся слово, при котором они каждый раз указывали на нас. Оно звучало так – “аккадиан”, и внезапно в моем мозгу возникло предположение о том, что оно могло означать. Это было невероятно, но факт!
Боясь навлечь беду на свою голову, помешав их разговору, я ничего не сказал Конраду. Наконец король сделал жест рукой и что-то произнес. Солдаты поклонились снова и, грубо толкая нас, избавили короля от нашего присутствия в зале. Через огромный зал нас провели в маленькую камеру, впихнули туда и захлопнули дверь. Внутри были только скамья и одно зарешеченное окно.
– Боже мой, Билл, – воскликнул Конрад, – кто мог вообразить что-нибудь подобное? Это как ночной кошмар или сказка из “Тысячи и одной ночи”! Где мы? Кто эти люди?
– Ты не поверишь, – сказал я, – но... ты слышал о древней империи Сумерия?
– Конечно. Она процветала в Месопотамии около четырех тысячелетий назад. Но что... Клянусь Иовом! – Он замолк, глядя на меня выпученными глазами, пораженный догадкой.
– Предоставлю тебе решать, что делают в Восточной Африке потомки жителей из малоазиатского царства, но тем не менее так оно и есть.
Сумерианцы строили города из высушенного на солнце кирпича. Я видел, как здешние мужчины делают кирпичи, раскладывая их для просушки на берегу озера. Местная грязь удивительно похожа на ту, что ты видел в долине Тигра и Евфрата. Возможно, именно поэтому эти ребята осели здесь.
Сумерианцы писали на глиняных табличках при помощи острого писала так же, как тот парень у трона.
Теперь посмотри на их руки, одежду и физиономии. Я видел их рисунки, вырезанные на камне и глиняной посуде. А их широкие носы – то ли часть лица, то ли часть шлема. И посмотри на этот храм посреди озера! Маленький двойник храма, воздвигнутого богу Эль-Лилу и Ниппуре, который, по всей вероятности, и дал начало мифу о Вавилонской башне.
Но самое потрясающее то, что они называют нас аккадианцами. Сумерия была завоевана и порабощена Саргоном из Аккадии в 2750 году до новой эры. Если это потомки какой-то небольшой части народа, сбежавшей от завоевателя, то вполне естественно, что, вдали от прибрежной полосы и отделенные от остального мира, они стали называть всех чужеземцев аккадианцами.
Так изолированные восточные народы называют всех европейцев франками в память о воинах Мартеля, затопивших их у Тура.
– Почему ты думаешь, что никто не обнаружил их до сих пор?
– Если какой-то белый и побывал здесь до нас, то они хорошо позаботились, чтобы он не вынес отсюда их историю. Я сомневаюсь, что сами они часто куда-либо выходили. Возможно, думают, что мир кишит кровожадными аккадианцами.
В ту минуту дверь камеры отворилась, и вошла юная стройная девушка, одетая лишь в шелковый пояс и золотые нагрудные пластины. Она принесла еду и вино. Я заметил, как томно она взглянула на Конрада.
1 2 3