А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мои вещи украли, личные.
– Что еще за личные? Белье, что ли?
– Ну не белье, а… В общем, три ветровки и две пары кроссовок.
Признавшись наконец, она успокоилась и впервые без тайной боязни посмотрела на участкового.
– Личные, значит? – жестко переспросил он.
– Мои.
– Почему же ты их не дома хранила, а тут?
– Да какая разница, тут или дома? Могли бы и дома украсть.
– Спекульнуть хотела, признавайся.
– Нет, Кузьма Николаич! – ответила она твердо. – В жизни не грешила, сами хорошо знаете. Попросили женщины для мальчишек, а достать трудно, но я расстаралась, как раз накануне мне их и закинули. Свои деньги заплатила и ни с кого ни копеечки лишней не хотела брать. Поверьте мне!
– «Пове-е-ерьте»! У меня протокол подписанный насмарку пошел! Чья у тебя голова на плечах: своя или казенная? Как знал, выбирал понятых: близко живут и не мобильные. А то ищи потом, гоняйся. Я тебя, Татьяна, взгрею, учти! – закончил он тираду и дал себе передышку.
Походив по залу, снова достал ученическую тетрадь, положил на прилавок, приготовил ручку и сердито велел:
– Расскажи, что за вещи и сколько стоят. Какие, например, ветровки, откуда? В смысле, наши или не наши?
– Наши, наши, Кузьма Николаич. Фабрики Кутаиси.
– Как выглядели? Какого цвета?
– Все с капюшонами. Две темно-коричневые с белой отделкой: кокетки и канты на рукавах. А одна, наоборот, белая с черной отделкой. Вот. И две пары кроссовок.
– Не части. Кроссовки как выглядели?
– Материал под замшу. Синие. Отделка красная: носок, задник и щнуровка. Подошва белая.
– Фазаны, а не кроссовки. Они-то какой фабрики?
– Они просто чешские, Кузьма Николаич. Бумажки там были, но я по-чешски не читаю.
– Напрасно, – проворчал он. – Лучше географию знала бы. Цена какая?
– Одной пары – тридцать пять рублей. А ветровки по двадцать пять.
– Без мелочи?
– С мелочью.
– Выходит, вместе с деньгами он еще товару унес больше чем на сто пятьдесят рублей!
– Выходит, так.
И Татьяна вздохнула долго, со всхлипом, как бывает с детьми.
– Я себе голову ломаю, – продолжал ворчать Кузьма Николаевич, – на кой ляд ему авоська понадобилась! Теперь-то все ясно, как в аптеке: он за деньгами, а ему тут же презент. Получите, дескать, за хорошее исполнение.
– Смейтесь, смейтесь, Кузьма Николаич, – не возражала Ишечкина. – Только и вы скажите, отчего это ваша милицейская автоматика не заиграла?
– Ты как спала, крепко?
– Я всегда нормально сплю. Надеюсь на вашу «секрецию», вот и не волнуюсь. А она даже не гугукнула.
– Зато я волнуюсь, – ответил Буграев. – Оттого, видать, и сплю неспокойно. Ночью вот поднялся, а света нет. А без электричества и секреция не гугукает. У матросов есть еще вопросы?
– Есть. Отчего это, Кузьма Николаич, вы всегда веселый, а?
– Оттого, что с удовольствием на работу хожу. Теперь ты мне ответь: кто чаще всех захаживает к тебе в подсобку?
– Никто, – сразу ответила она. – Один только Ларя.
– Не может быть.
– Ну, инкассатор.
– Еще? Подумай!
– Да никто больше. Я и шоферов-то не пускаю, разве что когда помогут товар занести.
– А из наших, сельских?
– Да никто почти.
– Почти? Это как понимать?
– Ну, Леонтина Стефановна иногда помогает, сама прошу.
– Леонтина одна или с Мильчаковской?
– Всегда одна. Мильчаковскую я вытурила бы.
– Не храбрись! Уж если она куда войдет, ее сам дьявол не вытурит.
– Ну уж сюда она не войдет, в подсобку!
– Тогда еще думай, Тань, думай! Припоминай всех! Я покуда отлучусь ненадолго, прогуляюсь, а ты никого не впускай, сядь и припомни.
Прежде чем выйти наружу, Кузьма Николаевич еще раз окинул взглядом торговый зал. Ни намека на беспорядок. Через зарешеченные окна с датчиками сигнализации в уголках лился яркий солнечный свет, хорошо была видна даже пыль, осевшая на банках с огурцами-помидорами, но нигде даже следа чьих-то пальцев. Грабитель шел на сейф, так сказать, целевым назначением. Все замки открыл, все закрыл опять, и если бы не разрезанная пломбировочная печатка, Ишечкина еще и посейчас могла бы не хватиться денег. Мелочи у нее в ящике немало, первый десяток покупателей мог прийти – с мелкими купюрами, она расторговалась бы и до самого приезда инкассатора могла бы не заглянуть в сейф.
Со стороны глядеть, неторопливость и абсолютное спокойствие Буграева прямо-таки ошарашивали. А между тем он еще с утра был зол и успокаивался медленно, очень медленно, просто заставлял себя быть спокойным.
Стороннего наблюдателя могло бы удивить и то, что Кузьма Николаевич не бросился опрометью в магазин, когда услышал от Мити слово «ограбили». Напротив, он словно в пику кому-то стал действовать до крайности медленно: и сырник съел, и с Антониной Буланковой поссорился, и на улице потом долго торчал, сравнивая следы ночного велосипедиста и Ганелина. А все объяснялось просто: короткий Митин рассказ о действиях продавца дал ему больше информации, чем кому-то другому мог дать и дал, к примеру, Вале. «Открыла магазин, а мы с мамой в огороде были». Открыла! Значит, магазин был заперт как обычно. Более того, «она открыла и вошла». То есть, либо вообще ничего не вызывало ее подозрений, либо они были весьма слабы. «А потом вышла и как побежит к нам». Когда – потом? Сколько прошло времени, прежде чем Ишечкина что-то там заметила, в том числе и оборванный провод телефона? Да сколько бы ни прошло, главное, пропажу и провод она заметила не сразу. Если теперь приплюсовать к этому ночное приключение со светом и полное молчание сигнализации, то сам собой напрашивался вывод: сработано профессионально, в погоню кидаться не надо – вор или воры либо уже слишком далеко, либо, напротив того, рядом и уже наблюдают, как ты себя поведешь.
Зачем мельтешить? Зачем выглядеть глупым? Уж за тридцать-то пять лет мы чему-нибудь да научились, будьте в надежде!
Вот знаем, к вашему сведению, что нет такого преступника, который вообще не оставил бы по себе какого-нибудь следа. Ну, верно, фактор времени играет при этом большую роль: чем раньше начать расследование, тем следов больше. А мы идем еще по горячему… Впрочем, ладно, будем скромнее и скажем так: мы идем еще по неостывшему следу. Следов никаких не видно? Ничего-о! Не беда-а! Есть, есть следы – да еще какие!
И преступника, а, вернее, пока еще только грабителя, назовет сама Татьяна Ишечкина. Кстати говоря, тут настолько профессионально ограблено, что прежде всего можно заподозрить именно продавца.
Не станем скрывать: Ишечкина не Ломоносов. Мы еще девчонкой ее помним, всегда она была в чем-то слегка безалаберной, не шибко успевала а школе, не прославилась затем в совхозной полеводческой бригаде, кое-как утвердилась учетчицей, неудачно вышла замуж, детей не нарожала, развелась – хотя, это мода, кажется, такая накатила – разводиться. Когда продавец Леонтина Стефановна пожелала выйти на пенсию, почему-то кандидатура Ишечкиной на продавца была названа в Шурале почти единогласно.
И у сельчан было время и возможность убедиться в ее честности и бескорыстии. Именно потому, что честна, у нее и до сих пор, бывает, концы с концами не сходятся, ее могут объегоривать те же товароведы в райцентре, даже грузчики, потому и приглашает она время от времени Леонтину Стефановну посодействовать.
И то, что она бескорыстно добывала для кого-то эти чертовы кроссовки да ветровки, сомнений не вызывает: она готова о них промолчать, гори они синим пламенем, и потерять свои полторы сотни. Лишь бы плохого о ней не сказали, не подумали, не назвали спекулянткой.
Эх-хе-хе, женщины! И вам трудно. Да, но не о том речь, речь о жулике. Предполагаем, это не «гастролер», это житель местный. Из чего исходим? Из того, что он бывал не только в магазине, но и – самое главное! – в подсобке у Ишечкиной. Бывал, бывал. И пользуясь ее простотой, не только выведал все отходы и подходы, но даже слепки со всех ключей сумел сделать, а по ним изготовил дубликаты. Под сомнением только ключ от сейфа. Обе бородки его сами по себе замысловаты, но он еще и полый внутри; когда его вставляют в скважину, он надевается на шпенек в замке. Такой без постоянной примерки изготовить крайне трудно. Вот почему, когда взглянули мы на ключ, первой нашей мыслью и было: вор пользовался стандартным ключом, то есть ключом от точно такого же сейфа. Вот почему и Татьяну наталкивали на эту мысль, почему и все сейфы в селе перебрали.
Да, этот фрукт все тут превосходно знает, он знает и его, Кузьму Николаевича Буграева. Потому и вызов бросил, что знает. А вот насколько хорошо – это еще посмотрим!
Но почему «вор», «фрукт», а не «воры», «фрукты»?
Опять же опыт подсказывает, что был один.
Если бы в магазин влезли двое, то один наверняка что-нибудь зацепил бы, тронул невзначай, уронил, разбил, смял, а проще всего прихватил бы с собой – и не одну копеечную авоську. Если бы трое и больше, то вероятность всего этого соответственно увеличивается. Компанией для того и лезут, чтобы как можно больше загрести. Оставляют же позади себя разгром, кавардак.
Не-ет, тут действовал один. Оч-ч-чень осторожный субъект.

Вышел Кузьма Николаевич на крыльцо, огляделся: народу-то и не осталось. Все верно, работать надо. Стоят кое-где по двое-трое старики да старушки, а на берегу лужи ребятишки гомонят, кого-то там ловят; с ними и Митя.
Магазин от всех домов на отшибе. Тут отовсюду выпирает камень, землю не возделаешь, как раз магазина и место.
В левую сторону от крыльца дом Замиловых. Борис Замилов, отец Мити, совхозный механизатор, но вот уже месяца три или четыре за ту же среднюю механизаторскую оплату исполняет обязанности электрика; прежний электрик рассчитался и уехал. Вера Замилова – доярка. Здесь на Доске почета ее фотокарточка, а на площади в райцентре, на районной Доске, большой портрет. И всегда там кто-нибудь торчит, на нее любуясь. Действительно, красавица. Что интересно, в девичестве она особо в глаза не бросалась, а в замужестве расцвела, яко маков цвет.
Справа от крыльца, как говорилось, лужа, а когда-то пруд. Когда-то Кузя Буграев с дружками да подружками барахтался в том пруду до посинения, днями напролет, а зимой тут же катался на самодельных коньках и раза два проваливался: лед тонок, а кататься невтерпеж. В войну пруд запустили, перестали чистить, он и захирел, превратился сперва в болото, потом в эту вот лужу, которая лишь потому еще не пересохла, что жил где-то посередине ее упрямый родничок.
За лужей по тракту дом старейшего жителя Шуралы Николая Павловича Калмыкова, который помнит то, что еще до Октябрьской революции было, а сам до сих работает в совхозе. Работа, правда, не физическая, не шибко и умственная, но необходимая.
Мимо дворовых построек и огорода Калмыковых, сорвавшись с тракта, бежит берегом лужи тропинка к трансформаторной будке. Вот к ней-то и надо наведаться.
– Кузьма Николаич! – кричат. – Скоро велишь открыть?
– И не ждите. Только после обеда.
Начал расходиться и пожилой народ, а Буграев вышел на тракт, где первая же проезжавшая машина обдала его тучей пыли – чуть не задохся.
Дойдя до тропинки, сбежал по ней и берегом лужи направился к будке, у ее крыши пучком сходились провода от столбов. Было видно: тропинкой пользовались редко, ибо она норовила зарости травой, лишь кое-где попадались совсем голые участки; земля тут оставалась влажной во всякое время дня и жирно поблескивала. На первой же плешине Кузьма Николаевич углядел след велосипеда. Ишь ты! Вон как!!
А потом попалась длинная ложбинка, на дне ее стояла водица. Объезжать такую и днем в голову не придет, а ежели велосипедист ехал тут ночью?.. Ночью он ее навряд ли даже заметил, потому как ночи стоят темные, безлунные, а у велосипедиста если и была фара, то он ее не включал. Да, хоть что мне говорите, а он ею не пользовался! Почему? А потому что далеко видна.
Следов вот что-то слишком много. А, Кузьма? Можно подумать, не один велосипедист проезжал… Впрочем, один. Это от неожиданности кажется, будто не один, а как сообразишь, то получается, он несколько раз переезжал эту ложбинку. Туда – обратно. Через какое-то время снова: туда – обратно.
И след знакомый, правда? Одна покрышка пропечатана четко, другая бледновато. Ну прямо до того интересно!.. Интересно до того, что хочется пофантазировать. Вот, скажем, этот ночной велосипедист катался да катался себе по тракту, от нечего делать прокатился по Октябрьской, завернул в переулок, выскочив из него, за секунду пересек тракт и сразу попал на тропинку. По ней он подъехал к будке, затем отъехал. Через некоторое время подъехал снова, а уж затем отъехал совсем, то есть навсегда.
Зачем же понадобилась ему будка, которую называют трансформаторной, а некоторые просто зовут подстанцией?
Чтобы сначала обесточить село, а через полтора часа снова дать ток. Если у кого-то есть другие соображения, просим выступить. Нет других соображений. Идем дальше. Вот будка, дверь из толстого железа с белым черепом, накрест пробитым черными молниями. Дверь заложена стальной полосой, а полоса вставлена в массивную петлю, а в петле болтается бо-ольшущий плоский замок, а ключ от него должен быть…
Насчет ключа – минуточку.
…Прохладное все-таки утречко. Солнце еще не бьет напрямую в дверь, поэтому и полоса, и дверная ручка, и замок покрыты бисерными капельками влаги. Разумеется, ни следа отпечатков. На латунном кружке снизу замка, где есть щелочка для ключа, ни царапинки. Выходит, и к этому непростому замку ключ тоже не подбирали, его уже имели в кармане. Вот ведь сколько разных ключей должен был иметь любитель легкой наживы.
Озорник эдакий!
Это ты меня, значит, столько раз награжденного и премированного за отличное несение службы, меня, у кого стопроцентная раскрываемость стабильно держится десятки лет, меня, Кузьму Буграева, на состязание умов вызвал? Да-авай!!
Интересно даже посмотреть, кто это матерого лиса вздумал вдруг обвести вокруг пальца.
Достал Кузьма Николаевич пачку «Беломора», закурил и огляделся.
Огляделся он: степь да степь кругом, степь просторная, бескрайняя. Не калмыцкая, что ровна, как стол, а равнина всхолмленная. Где-то ковыльная, где-то полынная, где-то распаханная и засеянная ячменем да пшеницей. Она и с овражками да каменистыми бугорками, она и с еловыми да березовыми колками, что за Уралом, в Европе то есть, зовутся дубравами. Только нет нигде таких берез, как здесь: стволы их до того белы, что и в безлунье светятся, угадываются в темноте.
Такая вот она, его родина, родина нагайбаков. Давно когда-то, при царе Горохе, часть коренных жителей – татар отделилась от магометанства и была крещена русской церковью. От них-то, крещеных, и пошли нагайбаки. Сами же и шутят: мы, говорят, стопроцентные атеисты, от магометанства ушли, а к христианству так и не пришли.
Но обычаи русские переняли, традиционное скотоводство начали совмещать с земледелием и постепенно перестали отличаться от всех крестьян, сколько их есть от Прибалтики до Приморья.
Вот только сабантуй остался – светлый праздник с песнями и танцами, призами и наградами за честный труд. И уж, конечно, со спортивными состязаниями. Со школьных лет любимый праздник! Уже тогда выделялся Кузя Буграев среди многих по стрельбе из малокалиберной винтовки и национальной борьбе. Призами и наградами дом отцовский полнился.
До войны в Шурале не было средней школы, только семилетка. Он хорошо учился, и на семейном совете решено было определить его в райцентровский интернат. Окончит, мол, десятилетку, а там, глядишь, на инженера поступит, будет жить в Магнитогорске, а то и в Челябинске.
Десятилетку Кузьма закончил, а буквально на другой день началась война. Записывать его, семнадцатилетнего, на фронт решительно отказывались. Долго он с другом своим и односельчанином Егором Ганелиным обивал порог военкомата, однажды услышал: Буграева берем.
Еще бы не взять, причитал Егор: ворошиловский стрелок, чемпион области по классической борьбе в своей весовой категории! Тут как минимум: либо в снайперы, либо в разведчики. И заплакал Егор при расставании: «Не везет, зараза! Хоть удавись!» Ему повезло – через год. Попал под Ростов, от него до Волги бочком отходил, а уж потом, пройдя через огненный смерч Сталинграда, весь путь до самой Праги пешком прошагал.
А Буграева с небольшой группой ровесников куда-то везли да везли, наконец привезли, и оказалось – в военно-морское авиационное училище, но не летчиков, а технического состава. Еще то счастье, что учили по ускоренной программе; двух лет не минуло, как очутился Кузьма в Заполярье. Все у них было, как у моряков: и «вахта», и «камбуз», и тельняшки, и прочее, но по прибытии к месту службы выяснилось: на базе летающих лодок нет летающих лодок, зато есть совершенно, так сказать, сухопутные истребители, которые базируются на аэродроме по соседству. И не волнуйтесь, друзья, форма одежды та же и камбуз тоже камбуз.
Спортивная закалка помогала Кузьме работать без устали.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13