А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Бригады, выезжавшие на съемки по информациям Рыбкиной, всегда готовились ко всевозможным сюрпризам. Вместо золотой свадьбы в семье потомственных академиков бригада вполне могла попасть на символические похороны троллейбуса в Купчино. А пресс-конференция блока «Яблока» спокойно превращалась в юбилей кулинарного техникума, на котором студенты пекли пирожки с яблочной начинкой. За путаницу и неразбериху Рыбкину проклинали, ругали, лишали премий, но сделать ничего не могли. Ее прозвали «Та, что грезит» и смирились. В конце концов, иногда Ирочка кое-что записывала правильно.
– Они ее спрашивают: вы сможете узнать голос? А она: какой голос? Они: во сколько точно был звонок? Она: я же записала… Короче, два опера бились с ней целый день. Потом переписали эту грандиозную запись в журнале и ушли, обозвав Ирку «трудным свидетелем». Она почему-то обиделась и твоего телефона им не дала. Сказала, что всяким не положено и вообще, мол, ты в командировке в Хакассии и будешь только через неделю. Но они тебя все равно найдут.
– А почему в Хакассии? – удивилась Лизавета.
– Об этом даже Ирочка не знает. Ладно, до завтра. Напоминаю, выезд в одиннадцать. Тебя будить по пейджеру?
Савва любил разыгрывать из себя педанта и ругать Лизавету за опоздания. Хотя сам опаздывал ничуть не реже, чем она.
Лизавета положила трубку и огляделась. Кругом чашки из-под кофе и переполненные пепельницы. Она вышла на кухню. Масон стоял на столе и интеллигентно лакал из чашки. Боже, она забыла налить ему воды! Корм есть, а блюдечко пустое. Несчастное, измученное жаждой животное даже кофе готово лакать. Лизавета плеснула коту блюдце воды. Масон благодарно мурлыкнул.
Все. Пора выходить из анабиоза и заниматься делами. А Сергей сам ее найдет. Разыскал же он незнакомку в огромном Лондоне, не зная ни имени, ни адреса. И сейчас найдет, если все в порядке. Если же с ним что-то стряслось, то Лизавета ему не поможет, пока не узнает, что именно случилось. А узнать она сумеет, только прекратив бессмысленные бдения рядом с телефоном и компьютером.

НА КОНЧИКЕ ЖИЗНИ

– Знаете, это жуткое состояние – ощущать, что твоя жизнь зависит вот от этого аппарата. – Женщина, лежавшая на больничной койке под капельницей, горько улыбнулась. – И еще постоянно помнить – стоит какому-нибудь чиновнику не перевести деньги, и все. Конец.
– Спасибо. – Лизавета стала сворачивать микрофон.
Они с Саввой и Ромуальдом Борисовичем работали в Федоровской больнице уже два часа. Раньше больница носила имя первого наркома здравоохранения, однако новые времена вернули старые названия. Изменилось и многое другое.
В период активной гуманитарной помощи многие медицинские учреждения получили довольно современную аппаратуру, кое-где обновили даже кровати. В этой клинике не было бросающейся в глаза ужасной нищеты. Чистые палаты, блестящая сантехника, лифты, сделанные явно после отмены крепостного права. Но благопристойный фасад скрывал ржавчину безденежья и недофинансирования. Эти два бедствия разъели практически все здравоохранительные учреждения Петербурга, да, впрочем, не только Петербурга. Больных предупреждали, что они должны приходить с собственным бельем, поскольку прачечные требовали долги и не обслуживали стационары. Накануне операции или госпитализации врачи вручали пациентам длинные списки необходимых лекарств, потому что на предусмотренные пятнадцать рублей в день при нынешних аптечных ценах можно вылечить только насморк. Кормились больные тоже сами. Правда, кухня, как правило, работала, однако и в социалистические времена на обыкновенном, не усиленном Четвертым управлением больничном питании продержаться могли не многие. Впрочем, находились больницы, где и кухни закрывались, и операции приостанавливались…
Российская медицина, которую вели от социалистической некачественной бесплатности к платному капиталистическому качеству, прочно увязла в трясине на переезде. Видно, поводырь попался слепой или слабоумный. Лечились теперь в большинстве своем плохо и дорого. Или совсем не лечились. Врачи паниковали. Эпидемия дифтерии, эпидемия полиомиелита, предэпидемия туберкулеза… Печальные репортажи о голодовках врачей, не получающих зарплату, о закрывающихся детских клиниках переполняли телевизионный эфир. Газетные заголовки кричали: «Палочка Коха в кошелек не заглядывает», «Смерть гуляет под видом ОРВИ».
В самый страшный капкан попали люди, нуждающиеся в дорогостоящем лечении, в трансплантации, химиотерапии, гемодиализе.
О таком капкане они и делали сегодняшний репортаж, брали интервью у больных, врачей, медсестер.
– Гемодиализ в Петербурге самый дешевый в России. Вот посмотрите сравнительную таблицу. Москва – сто двадцать долларов, Нижний Новгород – девяносто пять. Мы укладываемся в семьдесят… – Доктор Сливир, при этом еще и доктор наук, говорил авторитетно, не торопясь, завершенными фразами.
«Его будет просто монтировать», – подумала Лизавета.
Доктор Сливир кашлянул.
– И все равно увязаем в долгах. Клиникам, где проводят диализ, в этом году из бюджета не переведено ни копейки. Это при том, что в бюджет забита отдельная программа по диализу.
– Но ведь операции по-прежнему идут. Откуда вы берете лекарства, диализаторы? – За два часа в Федоровской больнице Лизавета вполне пристойно освоила местную терминологию.
– Нам пока верят, дают в долг. Фирмы нас знают, поставки не останавливают. А диализаторы… – В голосе Геннадия Ивановича Сливира отчетливо проступил скепсис. – Вот комитет закупил, одноразовые. Оптом и дешево. Только зачем они нам? У нас у каждого пациента свой шприц, именной. Дорогущая машина для стерилизации давно стоит, так что мы разовые вообще не покупали, а на сэкономленные деньги приобретали необходимые медикаменты. Это капельку незаконно. Но приходится крутиться. Иначе здесь вообще все рухнет.
– А больные?
– Они живы, пока работает аппаратура. А когда встанет… – Врач очень выразительно махнул рукой.
На прощание он угостил телевизионную бригаду кофе. Офис медико-консультативного центра «Диализ», который по совместительству возглавлял доктор Сливир, тоже располагался в Федоровской больнице. Но здесь все было оформлено по высшему классу: кожаные кресла и диваны, стеклянный журнальный столик, черный офисный стол – такие называют «столами руководителя». Чуть в стороне – рабочее место секретарши с компьютером и кофеваркой. Здесь не бедствовали. Кофе доктор Сливир любил. Иначе зачем понадобилось обзаводиться дорогущей кофеварочной машиной «Эспрессо»?
– Да, в центре не бедствуют. Кофе, печенье, цирлих-манирлих. Больница победнее смотрится… – заявил Ромуальд Борисович, как только они вышли из девятиэтажного здания.
– Центр коммерческий, больница бюджетная. Вот и вся разница, – рассудительно заметил Савва.
– А деньги общие крутятся. Нет, ты скажи мне, раз я не понимаю, как так может быть? Зарплата триста рублей, а очечки цейсовские!
– Врач должен хорошо зарабатывать, – сказала Лизавета, когда они устроились в стандартном телевизионном «рафике», как обычно оповещавшем всех, что «Петербургские новости» приехали «первые».
– И я должен хорошо зарабатывать. И он. – Ромуальд хлопнул по плечу Савву. – О тебе я уже не говорю. Классные телеведущие – штучный товар. Так что…
– Но ведь мы тоже не в джинсах «Ну, погоди» ходим. Кого-то они лечат за деньги и не скрывают этого. В дополнение к страховой медицине существует платная. Почечникам диализ – по особой программе, а тем, кто из запоя выходит или от чирьев лечится, – за деньги, – резонно ответил оператору Савва.
– Сложно все это. – Лизавета решила выступить со своими резонами. – Я бы не возражала против платной медицины, если бы страховая работала как следует. А то у нас все перепуталось: казенные деньги уходят в коммерческие структуры, минздравовские институты и клиники нищают, а созданные на их базе частные предприятия процветают. Директора с полным правом говорят, что они получают восемьдесят долларов в месяц, клянут государство, сгубившее науку, но при этом отдыхают на Канарах и катаются на «Пежо». Впрочем, не все… – Лизавета заметила грустный, ожидающий взгляд водителя. Увлеченные спором о судьбах российской медицины и моральном облике отечественных жрецов Эскулапа, они забыли сказать, куда ехать. – Домой.
«Домой» означало на студию.
– Зайдем ко мне, кофе попьем. – Савва многозначительно посмотрел на Лизавету. Что-то он, верно, надыбал, что-то разоблачительно-сенсационное.
Савва нарочито медлил, долго искал чашки – свою любимую, с черепом и перекрещенными костями, и Лизаветину, которой он обычно выделял большую кружку с портретом Мерилин Монро. Старательно отмерял пластиковой ложечкой сахар и кофе, озабоченно смотрел на колбу, в которую капал кипяток. Будто без его взгляда старенькая кофеварка вообще отказалась бы работать.
Лизавета удобно устроилась в единственном на весь кабинет более или менее безопасном кресле и вопросов не задавала. Раз Савва хочет ее подразнить, лучше его не поощрять. А потому она с безразличным видом разглядывала гильзу на тумбочке и гадала, сильно она заполнена или нет. Эту снарядную гильзу привез Саша Маневич, регулярно снимавший все и всяческие стрельбы. Она стала контейнером для окурков, причем очень быстро родилась традиция – контейнер освобождали от содержимого, только когда он был забит полностью. Обитатели комнаты считали гильзу универсальным индикатором общередакционной нервозности. Если проблем, интриг и прочих неприятностей было много, гильза заполнялась быстрее, чем за месяц, а в мертвый спокойный сезон ее хватало месяца на два с половиной.
– Ты молчать сюда пришла? – Савва протянул гостье чашку.
– Не в моих правилах отвлекать хозяев, свято чтящих законы гостеприимства. Я так поняла, что ты нашел нечто грандиозное…
– Да. И имеющее прямое отношение к нашему медицинскому сюжету.
Савва уселся на стоящий возле дверей шаткий двухместный диванчик.
– Одна дама из Счетной палаты, пожелавшая остаться неизвестной, передала мне очень любопытные документы. Там много чего есть. Например, подтверждение того, что страховые деньги уходят в коммерческие банки, а не в поликлиники и родильные дома…
– Эту тему мы…
– Да, да, пока не трогаем. Но там есть также кое-что о льготных и больничных лекарствах, а это имеет непосредственное отношение и к гемодиализу, и к тому, что в больницах, аптеках, поликлиниках хронически не хватает нужных препаратов.
Савва вытащил из кармана пачку сигарет.
– Схема проста и состоит из трех частей. Часть первая. – Он картинно щелкнул «Зиппо». – Бюджет ищет поставщика и находит его в «ближнем кругу» фирм и фирмочек. Далее закупки идут через подставную фирму, которая накручивает свой процент на цену производителя. Причем если зарегистрировать фирмочку за рубежом, на каком-нибудь оффшорном островке, то внутрироссийские ограничения на лекарственные ценовые накрутки не работают. Если же кто-то поймает за руку, то ничего, кроме обыкновенной халатности и неосведомленности, не пришьют. Ну, не знал человек мировые цены.
– Это стандартная схема, так еще заводы по производству детского питания покупали, при содействии вице-премьеров. – Лизавета решила добавить льда в восторженный коктейль Саввиной речи. – Тут доказательства нужны.
– Есть названия фирм, имена их учредителей и небольшая схема родственно-дружеских связей. Но ты меня не перебивай. Тут все в комплексе… – Савва затушил сигарету в квадратной стеклянной пепельнице и торопливо щелкнул зажигалкой, увидев, что Лизавета тоже достала сигарету.
– Часть вторая, основная. Надо изгнать других поставщиков с рынка. Для этого издаются всяческие циркуляры и постановления, предписывающие закупать лекарства для муниципальных нужд в определенных аптеках, на определенных складах, а следовательно, у определенных людей. Копии циркуляров прилагаются. По странному стечению обстоятельств цены в уполномоченных аптеках выше, чем в среднем по стране. А названия и фамилии там фигурируют те же. И наконец, третье. Крупные фармацевтические компании дают оптовым покупателям существенные скидки, плюс десять процентов от стоимости контракта тому, кто принес заказ. Там это нормальная практика… Рынок… И в списках контрактодобытчиков те же…
– Те же названия и фамилии… – задумчиво продолжила Лизавета незаконченную фразу.
– А теперь посчитаем… Десять процентов плюс процентов тридцать от накрученной цены – выходит, сорок процентов бюджетных медицинских денег преспокойненько расходятся по чьим-то персональным карманам.
Савва прошел к своему, стоящему возле окна столу и, покопавшись в нижнем ящике, извлек три пластиковые папки.
– Это материалы проверок, ксерокопии с оригиналов.
Лизавета наугад просмотрела три листа. Все очень убедительно. Злоупотребления налицо, колоссальные прибыли конкретных фирм и их хозяев тоже.
– Ну и что мы с этим будет делать?
– Репортаж. Сначала люди на диализе, который делается в долг, потому что задерживаются деньги, люди, пристегнутые к жизни этими аппаратами. А потом комментарий по материалам проверки – о том, куда и как уходят деньги, которых катастрофически не хватает.
– Что покажем? Бумажки?
– И их тоже! В архивах – аптеки, льготники, все дела…
– Савва, не притворяйся, будто ты глупее, чем есть на самом деле. Ты же видишь – нужен синхрон. Интервью. Иначе получится пустая говорильня, мы не в газете!
«Мы не в газете!» – излюбленное восклицание телевизионщиков. Некое противостояние между пишущими и снимающими журналистами существует во всем мире. Оно базируется на разнице в доходах. Телерепортер получает куда больше, чем газетчик, плюс личная слава, в смысле «слава лица». Узнают на улицах, на пресс-конференциях, в магазинах, в театре… А многим людям нравится, когда их узнают, нравится ловить пристальные взгляды, слышать шепоток за спиной, нравится, когда в метро или в булочной подходят люди и кто громко, а кто осторожно интересуются: «Вы случайно не Ваня Пупкин, который в новостях?»
Ликоблудие… В двадцатом веке этот грех пополнил список традиционных человеческих прегрешений. Ради «славы лица» газетчики придумали малюсенькие фотопортреты авторов наиболее шумных статей. Их помещают рядом с заглавием. Но кто там вглядывается в крошечный, не больше почтовой марки, лик? Поэтому газетные ликоблуды чувствуют себя обделенными по сравнению с ликоблудами телевизионными. Россия не исключение. Насчет денег – это у нас не всегда верно, в богатых издательских домах вроде «Коммерсанта» журналист получает больше, чем сотрудник государственной телерадиокомпании. Но «слава лица» – это «слава лица».
Впрочем, газетно-телевизионные противоречия основаны не только на деньгах и неудовлетворенном или, наоборот, удовлетворенном тщеславии. Телевидение работает с картинкой, с лицами и словами живых людей.
Другие принципы – другой эффект. Именно поэтому парламентарии и министры часто обижаются на телевидение и спокойно сносят куда более глумливые комментарии в газетах. Слова, напечатанные черным по белому, выглядят не такими черными, как реальное изображение на голубом экране. Но, с другой стороны, газетному журналисту для разоблачительной статьи достаточно пачки бумаг. Дальше все зависит от способности бойко изложить материал, от умения вовремя пошутить или поддать пафосного пара. Бумажка на телевизионном экране – это только бумажка. Слова, какими бы горькими или язвительными они ни были, – только слова. Нужны лица, нужны интервью. И Савва знал это не хуже Лизаветы. Документы без картинки – мертвый груз.
– Этот твой источник… Она не скажет пару слов перед камерой?
– Я даже просить не буду. – Савва покачал головой. – Ей и так принялись угрожать, лишь только она стала получать ответы на свои запросы. Женщина запугана донельзя…
– А если спецэффект? Измененный голос, черный квадратик на лице. Пусть расскажет про угрозы…
– Ты же прекрасно понимаешь, что все наши спецэффекты – для «чужих». «Свои» узнают наверняка, а она «своих» и боится. Знаешь, как она мне эти материалы передавала? Как в шпионском фильме. Встретились в Пассаже около прилавка, разговаривали, не глядя друг на друга. Потом она поставила на пол пакет, а я подхватил.
– Можно еще кофе? – Лизавета встала и принялась хлопотать у кофеварки.
Савва тут же пересел с дивана в кресло. Сущее мучение сидеть на шатком диванчике, купленном для студии в эпоху расцвета перестройки, когда дефицит был тотальным и вещи делались с учетом этого благоприятного фактора – мол, и так схавают. Теперь половина студийных кабинетов была меблирована кособокими столами, колченогими стульями, шкафами с незакрывающимися дверцами, а также диванами, давно прошедшими период полураспада.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39