А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Их бы в тот самый лес в Колумбии, к капитану Торресу. Или в Афган…
К Джиде рота подошла часа через два – горы все же не стадион, да и устали по такой жарище. «Вертушки» уже отработали, над развалинами кишлака тянулся дым. Метрах в семистах от кишлака комбат остановил роту, приказал залечь вдоль невысокой каменной гряды и перевести дух. Сам же взобрался повыше и направил бинокль на руины. Все было, как обычно, все знакомо, тревожили только мертвая тишина и полное отсутствие каких-либо признаков жизни. Так не бывает: ни одна бомбежка с орудийно-пулеметной стрельбой с воздуха не может уничтожить всех до единого, ведь не открытое поле же – дувалы. Не бывает, но есть: никого, ни собаки, ни курицы.
– Ну что, док, скажешь? Куда же они, в лоб их мать, подевались?
– Увидели вертушки и разбежались, – пожал плечами доктор,
– Разбежались, говоришь? Хрена тебе! А где же те, кто неудачно разбежался? Трупы где? Или вертушки всё в „молоко» садили? Не верю, док, ребята Саши Гниденко стреляют как боги! Херня здесь какая-то! Где же, в лоб их мать, трупы?
– Да уволокли они трупы! Они же всегда утаскивают, похоронить по обычаю, а то ведь в рай не попадешь, особенно если чалму потерял: без нее не докажешь, что правоверный, обрезание и у евреев есть…
– Так быстро уволокли? – прищурился комбат. – И собак тоже? Нет, док, разбежались они ДО вертушек! До! И мне это ни хера не нравится! Радист, ко мне!
– Я здесь, товарищ капитан!
– Свяжись с «Медведем», запроси вертушки прикрытия!
– Валера! – недоуменно поднял плечи Гольдин. – Что с тобой, какие вертушки? Нет же никого! На смех же поднимут!
– На смех? Ишь ты, Кутузов недоделанный! Командую здесь я, а я страсть как не люблю, когда трупы разбегаются до меня: они потом оживают, мать их в лоб!
– Товарищ капитан! – доложил радист. – Вертушки будут через 15-20 минут!
– Тогда пошли! Первый взвод справа, второй слева, третий остается на месте, прикрывает огнем, если что. Вперед, мужики! Может, там и есть что, проверим!..
Гольдин верил в интуицию комбата, и тревога передалась и ему: противный холодок пополз под лопатками.
– Так, может, подождем вертушки?
– Вот ты, док, уже год воюешь, а мозги – как у летёхи залетного! Вертушкам цели надо показывать? А где эти цели, ты их видишь? Я– нет!
– Так, может, их и нету вовсе…
– Есть, док, есть, я их жопой чую! Но ведь приказа прочесать и уничтожить к гребаной матери никто не отменял!
Взводы прошли уже полпути, оставалось всего метров триста, когда из-за развалин дувала справа застучал пулемет, защелкали по камням рикошетившие пули. В первом взводе шедшие первыми повалились, кто-то закричал, остальные быстро рассредоточились, залегли, открыли ответный огонь. И сразу слева, с невысокой горки, застучал еще один пулемет, расшвырял второй взвод, как шар кегли.
– Назад! К камням! Отходить назад! Отползайте, мать вашу! Комбат рванул ворот старой спецназовки-песчанки, разом отлетели все пуговицы.
– Радист, ко мне! Живо дай «Медведя»! Да не копайся, бля, живее!
– «Медведь» на связи!
– Медведь, я Барсук! Нарвались на засаду в точке два! Есть трехсотые и сто двадцатые! Количество точно неизвестно, но много! Прошу вертушки-восьмерки для эвакуации!
– Вертушки двадцать четвертые на подходе, восьмерки высылаю! Держись, Барсук!
Комвзвод-3 лейтенант Саша Черниченко с солдатом взобрались на гряду повыше, развернули автоматический гранатомет АГС-«Пламя». Два пристрелочных– и очередь осколочных гранат подавила левый пулемет. Саша перенес огонь направо, но тут пуля из БУРа снесла полчерепа солдату, а очередь из автомата отбросила в сторону лейтенанта, он дернулся и затих. Гольдин рванулся к нему, но комбат схватил за шиворот, удержал:
– Не лезь, идиот! Стреляй! Ему уже не поможешь, а запасных врачей у меня нет! Здесь же полроты лежит!
Из-за горы вывалились МИ-24, похожие на хищных птиц с опущенными клювами. Комбат ракетой выстрелил в дувал, ведущий летчик качнул крылышками– понял, мол, – вертолет полыхнул огнем, и от дувала осталось только легкое облачко пыли.
Через минуту все было кончено. Двадцать четвертые минут 5-6 покружили низко над бывшим кишлаком, достреливая возможные шевеления, И, качнув на прощанье крыльями, отвалили за гору. Подлетевшие «восьмерки» забрали сначала раненых и убитых, вторым рейсом – остатки роты. Гольдин улетел с тяжелоранеными, комбат, как и положено всем капитанам на свете, последним вертолетом.

..Гольдин встряхнулся, отгоняя наваждение – вот же как некстати лезет в душу тот чертов Афган, а времени мало, надо поспешать и как-то закончить писанину, зачет все же. Где там эти капитан Торрес с парикмахером?

Капитан Торрес – инициативный, опытный и, конечно, смелый офицер. Он не боится со своим отрядом забираться глубоко в лес, чтобы выполнить задание и уничтожить отряды революционеров. А в лесу всякое бывает, партизаны – не детишки с деревянными ружьями. Слово уничтожить, конечно же, звучит неприятно, но уничтожение врага есть главная и единственная задача ЛЮБОГО солдата, заметим, что капитан Торрес служит законному парвительству, а революционеры с точки зрения закона – преступники. Что же касается благородных методов ведения войны, то они канули в историю вместе с саблями, лошадьми и полковниками – поэтами типа Дениса Давыдова,
Пулемет и скорострельные пушки непригодны для благородных дуэлей, не говоря уже о летчиках и ракетчиках, которые вообще стреляют no квадратам на карте. Особенно это касается партизанских войн: по самой своей природе партизаны не выходят в чисто поле и не поспылают вызова врагу типа «Иду на вы». Они нападают только «из-за угла», преимущественно на одиночных солдат или тыловые части, безжалостно грабя и убивая. Какое уж там благородство!

И снова строчки поплыли перед глазами, смешались в голове, память упрямо загоняла Гольдина назад, в Афган.

…В бункере у командира бригады, куда вошел с докладом капитан Королев, сидели начштаба и начальник Особого отдела. Секретаршу комбриг выгнал, разговор был явно не для протокола.
– Садись, Королев! Садись и рассказывай, как вы на «духов» напоролись. Откуда они взялись? От нас информация уйти не могла, иначе бы тебя разъебенили еще в первом кишлаке!
– Я думаю, товарищ полковник, еще на подходе к первому кишлаку кто-то нас засек и ускакал предупредить Джиду.
– Не разбудив своих? Нет, Королев, не проходит. От кишлака три дороги и в разных направлениях – откуда тот мог знать, куда вы пойдете? Кого-то в первом кишлаке вы «плохо убили», а, комбат? Кто-то ожил, увидел, куда вы двинулись, на коне обогнал вас и предупредил! Я же тебе приказывал, ёть твою дурака мать, в первом кишлаке ни одной живой курицы не оставлять! Бля, как чуял!.. Ладно, кого ты там не добил, особист выяснит. Наказывать тебя я не буду: война есть война. Но про орден забудь! И об Академии пока не мечтай! Научишься воевать без потерь– пошлю. Идти в Академию надо по трупам врагов, а не по своим– запомнил, долбак?! Всё, иди, глаза б мои тебя не видели! Завтра всей роте выходной.
– Минутку! – приподнялся начштаба. – Завтра к 17 ноль-ноль твой начштаба должен принести мне отработанные карты боевых действий и боевые распоряжения. А зам по тылу – расчет обеспечения материальным имуществом, расходы вещевого имущества, продовольствия, медикаментов и цифры потерь, санитарных и безвозвратных!
Королев вышел из бункера и присел на скамейку под зонтиком в курилке. Сидел он долго, почти не шевелясь, глядя в одну точку, а там все росла и росла горка окурков. К нему никто не походил, видели: человек не в себе, можно невзначай и схлопотать, Королев на руку скор.
Внезапно комбат поднял голову, словно что-то вдруг увидел и понял-глаза сузились, задергалось левое веко. Он решительно встал и зашагал в медпункт.
Большая палатка медпункта перегорожена простынями на несколько маленьких «палат». В одной из них, предназначенной для гнойных перевязок, за крохотным столиком сидел мрачный Гольдин. Опустошенная на треть поллитровая бутылка спирта, краюха хлеба, соль, луковица, вскрытая банка тушенки – доктор пил в одиночку и уже был довольно нагружен.
– А, комбат! Заходи, Валера, помянем ребят!
– Ты, я вижу, уже неплохо помянул, им и на том свете икаться будет! Ладно…Слушай, док, я вот думал, думал-как же это мы нарвались, а? И, как в сказке: думал-думал и придумал! А ведь это ты не добил бачу в самой первой комнате, а? Больше некому. Очередь-то дал, помню, да не туда? Только так между нами, мужиками, ведь не добил, а?
Гольдин плеснул себе в стакан спирта, не разбавляя, выпил, скривился, с отвращением затолкал в себя кусок тушенки.
– Не добил, комбат. Прости, но не мог я, рука не поднялась…Уж больно симпатичный был пацан…Не смог! Да и вообще – я воевать с детьми не подписывался!
У комбата вновь задергалось левое веко, по лицу пробежала судорога.
– Не подписывался, говоришь? Ты офицер, а ведь тебе, сукин ты кот, я, твой командир, приказ отдал! Я мог бы тебя сейчас под трибунал!.. Сука ты, доктор, пидор добренький! Пожалел он, видите ли!.. Что ж ты наших-то не пожалел?14 убитых, 27 раненых – полроты!.. Мы ведь друзьями были, верил я тебе!..
– Приказ… – с пьяной покорностью повторил Гольдин и прищурился: – А ты бы под таким приказом подпись поставил?
Комбат крутнулся на табуретке, сорвал со стены висящий на ней автомат Гольдина, дал три короткие очереди в потолок палатки. На белой простыне отчетливо проступила буква К.
– Вот тебе моя подпись. Узнал?
В палатку влетел испуганный дежурный сержант-фельдшер.
– Что случилось, товарищ капитан?
– Ничего, все нормально, случайность, – усмехнулся Король. Сержант взглянул на недопитую бутылку спирта, понимающе хмыкнул и испарился.
– Все понял, комбат, трибунал так трибунал! – затряс головой доктор. – А пацана я все равно убить не мог! Это ж…надо в себе через что-то такое переступить, что потом и человеком сам себя не признаешь. Зверем надо быть, фашистом, падлой последней!
– Ты, стал быть, у нас человек! Единственный! Честь и совесть батальона! – Комбат с трудом цедил слова, сдерживался, видно, из последних сил. – Ну что ж, человек, тогда за мной шагом марш! Пистолет оставь, не на дуэль зову! С говном не дерусь. Покажу тебе кое-что.
Шатаясь, Гольдин поплелся за комбатом.
Темнело. Ужин закончился, народ разбредался по палаткам. Но в палатке медсанбатовского «морга» еще работали. На двух столах обмывали и зашивали сразу двоих покойников: лейтенанта Черниченко и сержанта Равиля Нигматуллина. Еще лежали в ряд у входа в палатку в окровавленной, грязной одежде – ждали очереди. «Самая спокойная очередь!»– мелькнула пьяная мысль и, словно застыдясь, исчезла.
– Ну что? – резко повернулся комбат, голос его вдруг стал сиплым, словно гортань надрали наждаком. – Видишь? Смотри внимательно, док, это твоя работа! Это цена твоей сраной человечности!
– Я уже насмотрелся… и поковырялся в них тоже, так что ты не трынди. Я тоже мог лежать тут. И ты мог…Я за их спинами не прятался! – вдруг выкрикнул доктор. – Или мы не рядом с тобой были? Просто нам с тобой повезло больше, в нас не попали! Так что…
– Нет, док, не так! Ты не трус, ты никогда не прятался, об этом речи нет! Но если бы ты, бля, погиб, то лишь по собственной дури или собственной же невезухе. Собственной! А вот все эти погибли по чужой, а именно по твоей дури!
Гольдин подавленно молчал.
– Ладно, пошли отсюда, – круто повернулся комбат. Они вернулись в медпункт, равлили по стаканам спирт, не чокаясь, выпили, захрустели луком с хлебом.
– Во, ёбтыть, как вода, прошел, даром что неразведенный! – прислушался к себе комбат и вздохнул: – Ну что, док, понял на-конец, что ты натворил? А скольких еще тот бачонок убьет, когда вырастет!
– Кто его знает, Валера, может, он вспомнит, как его пожалели.
– Не вспомнит, дурила ты, Яшка, долбаный! Он вспомнит, как у него убили маму, папу, брата и дедушку! И рассчитается за каждого! Но не с нами, нас уже здесь не будет, так что рассчитываться он будет с другими, понял? И тех, других, ты тоже как бы подставил!
– Мы профессиональные солдаты, погибать– часть нашей профессии. А он пацан. И не хер тут…
– Убивать, кстати, тоже часть нашей профессии! Причем главная часть! Ты забыл, док, что ты здесь сначала офицер-десантник, штурмовик долбаный, а уже только потом доктор!
– Я тебя понял, Валера. Можешь делать со мной что захочешь, власть твоя, но детей не убивал и не буду!
– Ну что ж…Все же мы друзьями были, воевал ты нормально, раненых на себе вытаскивал – все помню! О том, что я приказ отдал, а ты его не выполнил, знаем только мы вдвоем. Оба и забудем. Но гроб с телом лейтенанта Черниченко, согласно приказу МО СССР, сопровождать на родину должен офицер. Так? Вот ты, док, его и сопроводишь. У него там только мать и была. И он у нее один, никого родных, близких больше нет. Вот ей, маме его, ты и расскажешь, как Саша погиб, как у тебя рука не поднялась, какой у тебя пальчик не согнулся, и как за свое право оставаться человеком ты ее сына под пули подставил. Ну, а вернешься, решим, как с тобой дальше быть!

… – Мистер Гольдин! Мистер Гольдин! Вам плохо? Может быть, отложить экзамен?
Гольдин поднял голову, несколько секунд ошалело смотрел на миссис Шухат, наконец сообразил, где он, и виновато улыбнулся.
В классе уже никого не было, оставались только они вдвоем, все уже сдали свои сочинения и ушли.
– Нет, нет! – поспешно сказал он. – Со мной все в порядке, просто на работе немного устал! Прошу прощения, но если можно – еще пять минут, и я закончу!
– Океу, – кивнула она и взглянула на часы. – Пять минут. Он решительно подвинул к себе недописанный лист.

Капитан Торрес – хороший офицер, независимо от того, нравится он нам или мы eгo ненавидим. Он жесток, да, но он имеет право на эту жестокость. Жестоки сами законы войны: пожалел врага – убил друга! Попади сам Торрес в руки революционеров, вряд ли он мог рассчитывать даже на легкую смерть. Не надо рассказывать сказки про честных и добрых революционеров. Уж мы-то в России хорошо узнали, что значит «революционная справедливость» и чем пахнет революционный гуманизм.

– Время, мистер Гольдин! – протянула руку учительница. Гольдин, так ни разу и не проверив, отдал написанное, попросил прошения за задержку и вышел. За дверью остановился, похлопал себя по карманам, нащупал сигареты.
Боже, какую ахинею я там насочинял! – вдруг ожгла мысль. – Какое такое право на жестокость? Кто его может дать? Война? Когда начинается война, все права заканчиваются, кроме права убить врага раньше, чем он убил тебя! Война– это сумасшедший математик. Вот составил уравнение: 1 чужой = 14 своим и поставил жирный вопросительный знак – де, равенство это или неравенство? И я уже 2O лет безуспешно бьюсь над этой задачей. Потому что у задач, заданных войной, не всегда бывают приемлемые решения.
Гольдин было рванулся попросить еще хотя бы минутки две, чтобы закончить, но удержался, махнул рукой и вышел на улицу.…

Вечером миссис Шухат рассказывала мужу:
– Знаешь, у меня есть такой ученик Яков Гольдин. Так он сегодня написал такое сочинение, такое сочинение, что можно удавиться! Если б его написал какой-нибудь босяк, я бы еще могла понять! Но интеллигентный еврей, врач! Я всегда его считала таким милым человеком! А он назвал сочинение «Право на жестокость»! И так логично все обосновал! Это сверх моего понимания, я просто теряюсь!
– Понимаешь, Соня, они вообще странные, эти русские евреи! Впрочем, чего можно ждать от человека, который в самый святой для всех евреев день Иом-Кипур пьет водку, заедая ее жареной свининой, купленной в арабском магазине! Я когда-то читал, что у них в пятидесятые годы был большой судебный процесс, судили врачей-убийц! Так они почти все были евреи!
– Что ты говоришь? – ахнула миссис Шухат. – Так, может, и этот?



1 2