А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- У нас теперь все фирмы. Модно. Платный сортир - тоже фирма...
- Давно я не был в Польше. Как цены?
- А что цены? Все есть и в Польше, и в Москве, и в Улан-Баторе, и в
Лондоне. Мне вшистко едно - капитализм, социализм. Мне важно, чтоб на
столе стояла бутылка экспортной "Выбровой", на тарелке - вендлина... ну
как это по-русски... ветчина из Дембицы [в городе Дембица (Польша)
находится мясокомбинат, где делают ветчину на экспорт], а в постели лежала
курва с длинными ногами. А для этого надо иметь много Абрамов.
- Каких Абрамов?
- Вот этих, - Тадек извлек из красивого мягкого портмоне несколько
долларовых бумажек с портретом Авраама Линкольна, протянул их собеседнику.
- Это тебе, зарплата. И это тебе, - из сумки он вытащил толстую пачку
двадцатирублевок. Вернусь - добавлю, если, конечно, удачно съезжу.
- Спасибо, Тадек... "Пробу" видел?
- Да. Он сказал, что металл кончается.
- Хорошо, постараюсь.
- Старайся. Дело общее и интерес общий... Ну что, язда?
- Да, пора. Едем.
Они уселись в машину.
- В Жешув не собираешься? - спросил Тадек, съезжая на нейтральной
скорости с холма.
- Возможно поеду.
- Загляни там к Збыху.
- Обязательно...
Той же дорогой "Вольво" миновала дачные участки и по накатанному
асфальту вплыла в городские улицы, заскользила мимо магазинов с пустыми
витринами, мимо троллейбусных остановок - всюду толпы людей, очереди.
Притормозив на трамвайной остановке, ожидая пока народ вывалится из
вагона, поляк сказал:
- Тебе когда-нибудь бывает жалко это быдло? Мне нет.
- Почему?
- Все получают одинаковый шанс, когда выскальзывают из утробы в руки
акушерки. Но вот ты ездишь в "Жигулях", я в "Вольво", а эти, - он кивнул
на людей, вдавливающих друг друга в трамвай, - так, как видишь... Тебе
домой?
- Нет, я выйду в центре...
Трамвай двинулся. Тадек слегка нажал на педаль газа, и через какие-то
секунды машина, уже далеко мигнув лампой правого поворота, сворачивала на
одну из центральных улиц...

3
Поездка в Германию планировалась с зимы. Ехать должны были вдвоем:
директор НИИ Альберт Андреевич Яловский и его зам по науке, заведующая
ведущей лабораторией Елена Павловна Кубракова. Но в "верхах" поездку эту
решали люди, привыкшие бегать в райком в пятницу, чтобы испросить
разрешения помочиться в субботу.
К весне партнеры по переговорам из фирмы "Универсальфарм ГмбХ"
отправили Яловскому две телеграммы, трижды звонили ему и Кубраковой:
хотели наконец определиться. Яловский нервничал, испытывая неловкость
перед фирмой. Звонил в Киев по разным иерархическим этажам, там отвечали:
"Ждите, решаем". И Яловский и Елена Павловна понимали, что никто ничего не
решал. Директор горестно вздыхал, Кубракова кричала: "Дерьмо! Когда же они
наконец исчезнут из нашей жизни?!" Потом пришло сообщение, что
руководителем делегации поедет начальник какого-то управления.
- Это еще что?! - грозно воскликнула Кубракова. - Кому-то лейпцигская
шубка понадобилась? - С детских лет она слышала от матери, что после войны
наши генералы везли своим женам и любовницам модные в ту пору шубы из
лейпцигского котика. Шубные проблемы Елену Павловну не волновали, в холода
она носила удобную теплую куртку. - Мне не нужен никакой руководитель
делегации, - категорически сказала она. - Или мы едем вдвоем - я и вы, или
этот руководитель отправится без нас, один, но с пустым портфелем. Никаких
моих бумаг он не получит!
Яловский развел руками, понимая, что Елену Павловну с места не
сдвинет, но все же сказал:
- Тогда нам вообще заволынят поездку: валюту дают они.
- Я достану валюту.
- Каким образом?
- Позвоню немцам и скажу, как есть. Они заинтересованы в нашем
приезде не меньше, чем мы.
- Неудобно. Вроде побираемся.
- А мы и побираемся. И они это тоже знают. Для них это копейки, а
дело сулит миллионы...
В итоге немцы сообщили, что приглашают Кубракову и Яловского за счет
фирмы, даже сказали, что в Берлине и Остбаннхофе [восточный вокзал
Берлина] их встретит представитель фирмы...
И наступил наконец день, когда она заканчивала сборы в дорогу, давала
какие-то указания секретарше Свете - низенькой полной молодой женщине,
скрупулезно исполнительной молчунье, которую неоднократно пытались сманить
всякими посулами в разные богатевшие конторы за еще одно редкое качество -
она была очень грамотная машинистка, печатавшая десятью пальцами вслепую с
невероятной скоростью.
- Кто бы ни звонил, меня сегодня нет, Света. Я уехала, умерла,
испарилась, - сказала Кубракова.
- Хорошо, Елена Павловна. А если директор?
- Ну разве что... Ко мне есть кто-нибудь?
- Какой-то пан из польской фирмы, - Света подала ей визитную
карточку.
Быстро прочитав, Елена Павловна отложила ее и вышла в приемную. Чуть
сощурившись, она всматривалась в его лицо, словно что-то вспоминая. Он не
успел еще сделать следующий шаг, как она остановила его:
- Простите, вы по какому вопросу?
- Я бы хотел... Есть одно предложение, - заторопился он.
- Извините, времени нет, - и повернувшись к секретарше, сказала: -
Света, пожалуйста, проводи господина к Вячеславу Петровичу. - И снова
поляку: - Это замдиректора по общим вопросам. Он правомочен многое решать,
- и Кубракова вернулась в кабинет.
Но идти со Светой к Вячеславу Петровичу поляк отказался:
- Мне нужна только пани Кубракова. В конце месяца я еще приеду, -
любезно поцеловав Свете руку, удалился...
Елена Павловна перелистывала бумаги, раскладывала по папкам,
составляла памятку, что нужно сделать после возвращения, давала Свете еще
что-то печатать. После полудня позвонил Назаркевич:
- Света, шефиня у себя?
- Плохо слышу, вы откуда звоните?
- С химфармзавода, тут коммутатор. Она у себя?
- Уже ушла, - соврала, как и было велено, Света. - Она завтра рано
утром уезжает. А что вы хотели, Сергей Матвеевич?
- Подписать одно письмо.
- Придется подождать до ее возвращения, - она положила трубку и тут
же по внутреннему телефону позвонила Кубраковой. - Елена Павловна, звонил
Назаркевич.
- Что он хотел?
- Подписать какое-то письмо.
- Мне не до него...
В шесть вечера, закончив все, вдвоем со Светой они вышли из
лаборатории. На противоположной стороне коридора в нише размером в тетрадь
имелся небольшой запиравшийся сейфик сигнализации. Света включила тумблер
и заперла металлическую дверцу.
- Вы домой? - спросила Кубракова.
- Нет, еще за Вовкой в садик.
Едва вышли на улицу, как с противоположной стороны к ним быстро
подошел Вячин:
- Елена Павловна, уделите мне пять минут, - попросил он.
- Некогда мне, Вячин.
- Я пошла, Елена Павловна, - сказала Света. - Счастливого пути вам, -
попрощалась она и зашагала через скверик к трамвайной остановке.
- Не могу я с вами разговаривать, Вячин, - Кубракова нетерпеливо
посмотрела на часы.
- Одну минуту, Елена Павловна, - вновь обратился он.
Но Кубракова, раздраженно глянув на него, переложила портфель с одной
руки в другую и двинулась прочь.
Он смотрел ей вслед, сцепив зубы, словно сдерживая гневные слова,
готовые вырваться вдогонку.
Дом, в котором жила Кубракова, был построен в начале века. С могучих
кариатид, поддерживавших перекрытие над широкими входными деревянными
воротами, давно облетела штукатурка. Вход в квартиры шел с захламленного
двора, где в мусорных баках промышляли крысы. Елена Павловна легко одолела
крутые ступени и на третьем этаже позвонила в дверь. Открыла мать.
- У нас неприятность, - сразу сказала она.
- Что опять? - спокойно спросила Елена Павловна. Она привыкла, что
всякие пустяки мать считала неприятностями.
- Снова соседи залили кухню, - мать указала куда-то наверх.
- Черт с ними, осенью все равно будем делать ремонт... Я хочу есть, а
потом мне надо собираться в дорогу.
Елена Павловна жила с матерью. В этой квартире был прописан и младший
брат-майор, но он почти постоянно находился у себя в райцентре Сокирцы,
где служил военкомом. Ни мужа, ни детей у Кубраковой не было. Выйдя замуж
сразу же после окончания института за своего сокурсника, Елена Павловна
прожила с ним год, расстались они тихо и незаметно, самым близким
приятельницам она объяснила: "Я не выношу, когда мужчина постоянно стрижет
и подпиливает свои ногти и покрывает бесцветным лаком". С тех пор она все
в жизни одолевала самостоятельно и стала сильной...
Съев тарелку гречневой каши и запив чаем, Елена Павловна сказал
матери:
- Все! Я пошла складываться, - это значило: прошу не мешать.
У себя в комнате, служившей кабинетом и спальней, она вытащила из
старого скрипучего шифоньера пустой чемодан, раскрыла платяной шкаф и
начала перебирать висевшие на вешалках платья и костюмы, решая, что надеть
в дорогу, а что взять с собой, затем рылась в белье, бросила в чемодан две
пары нераспечатанных колготок. Кое-что надо было подгладить. В кухне она
включила утюг.
Где-то около одиннадцати она закрыла чемодан и села к столу, еще раз
посмотреть документы, приготовленные для поездки. Не хватало одного
варианта проекта договора. Она еще раз перерыла все бумаги, но договора не
было. "Дура! Надо было там проверить!" - обозлилась она на себя, и надев
бежевую пушистую кофту, вышла в прихожую и крикнула:
- Мама, я скоро вернусь. Ты ложись, я ключи взяла...
Сидя в полупустом вагоне трамвая, Елена Павловна старалась вспомнить,
где мог быть договор. "Скорее всего между папок в правом ящике. Света
принесла мне две папки и прямо с машинки три экземпляра", - вспоминала
она...
Четырехэтажное здание института было погружено во мрак, не светилось
ни одно окно. Поднявшись по ступеням, Елена Павловна подошла к широким
дверям, прильнула лбом к холодноватому стеклу, заглядывая в холл. Темень.
Она нажала кнопку звонка на косяке. Но никто не пошел открывать. Кубракова
достала из сумочки свою связку ключей, отперла, вошла. Справа конторка
ночного вахтера. Но в ней пусто. Это показалось странным. Шесть ступенек
из холла в бельэтаж - и она уже шла по длинному коридору с большими
оконными проемами, входившими в темный внутренний двор. Кубракова сделала
еще несколько шагов, когда вдруг вспыхнул яркий фонарь на столбе у
гаражей. Свет упал ей под ноги, на линолеум. Отсюда сквозь окна
просматривался другой коридор, начинавшийся под прямым углом сразу за
поворотом, и тоже теперь освещенный. Там, почти в самом конце его,
лаборатория. Елена Павловна была уже в трех шагах от поворота, у
последнего окна, бросила через него взгляд, увидела через оконный проем
второго коридора дверь лаборатории. Внезапно дверь отворилась и оттуда
вышел человек. Он оглянулся, что-то затолкал в карман, подергал дверную
ручку, вытащил из замочной скважины ключ, отошел к противоположной стене,
где лежала темень и исчез.
Елена Павловна замерла. Она не считала себя трусихой, не боялась
поздно возвращаться домой, но сейчас ощутила холодную дрожь, пробежавшую
как разряд тока, по спине и ногам. Вздохнув пересохшим ртом, она двинулась
с места. Ей казалось, что шаги ее слышны на всех этажах. Свернула за угол,
посмотрела в даль коридора. Никого. Пусто, тихо. Слышала только, как у
горла толчками пульсировал какой-то комок.
Дверь в лабораторию была заперта. Дрожащими повлажневшими пальцами
Елена Павловна нащупала в сумочке ключи, отомкнула дверцу ниши
сигнализации на противоположной стене, отключила, затем отперла приемную.
В темноте все же виден был стол Светы с зачехленной пишущей машинкой. Она
прошла в свой кабинет. Люстру зажигать не стала, не решилась, а поставила
настольную лампу из предосторожности под стол, включила ее и бросилась к
сейфу, стала перебирать бумаги. Самое заветное, главное - все, что
касалось поликаувиля - оказалось на месте. Из кабинета вела узенькая дверь
собственно в лабораторию. Отодвинув щеколду, Елена Павловна вошла, с
порога окинула взглядом огромную комнату. На трех окнах опущены глухие, из
вьетнамской соломки, шторы. Тут можно было уже зажечь свет. Длинные столы.
Реторты, колбы, бутыли, стеклянные змеевики, пробирки в штативах,
перегонные колена, куб с дистиллированной водой. В углу, опутанная
проводами и медными трубочками большая цилиндрическая емкость с
поликаувилем. Кубракова взглянула на деления датчика и покачала головой.
Вернувшись в кабинет, в ящике письменного стола нашла нужную бумагу, ради
которой оказалась здесь в эту ночь...
В холле в конторке вахтера уже горел свет. Услышав приближающиеся
шаги, вахтер поднялся со стула.
- Елена Павловна?! Что это вы?! - посмотрел на электрочасы на стене.
- Необходимо было, - ответила, все еще вслушиваясь в ночную тишину
заполнившую здание.
- Разве входная дверь была незаперта? - спросил он.
- Да нет, я своими ключами... Анатолий Филиппович, мимо вас никто не
проходил? Вы ничего такого не заметили?
- Нет, Елена Павловна... А что?
- Да так... Мне показалось...
- Я, правда, отлучался минут на пятнадцать, последний обход делал.
- Спокойной ночи, Анатолий Филиппович. Заприте за мной...
Идя домой, она пыталась снова все сложить, сопоставить. В одном была
уверена: не мираж ей привиделся. Она узнала того человека. И почти поняла,
за чем он приходил. Но как проник? Входная дверь с улицы заперта. Кто
впустил? Чтоб попасть из приемной через кабинет в лабораторию надо
отключить сигнализацию... А это можно сделать лишь отперев дверцу ниши,
где тумблер... Вахтера не оказалось на месте... Вахтер Сердюк? Что она
знает о нем? Работает здесь четыре года. Никогда к нему никаких претензий.
На работу его принимал сам Яловский, даже не принимал, а как бы
устраивал...
"Это - то, что я знаю о нем, - подумала Елена Павловна. - А чего не
знаю?.."
Вернувшись домой, она по привычке нажала кнопку автоответчика. После
короткого шуршания раздался голос: "Елена Павловна, это Яловский. Куда это
вы запропастились на ночь глядя? Я дважды звонил вам. Когда бы вы не
пришли, позвоните мне". Она взглянула на часы, было без четверти час, но
без колебаний набрала номер Яловского.
- Простите, что так поздно, Альберт Андреевич, но вы просили
позвонить. Что так срочно? Я убегала в институт, необходимо было.
- Мы едем не завтра, а послезавтра. Не было билетов. Можно ехать
другим поездом, но тогда в Польше пересадка. Я решил, что прямым лучше.
- А есть ли гарантия, что послезавтра будут билеты?
- Да. Мне начальник поезда твердо пообещал.
- Но на работу я завтра не выйду. Есть кое-какие дела личного
свойства.
- Хорошо. Спокойной ночи...
Она медленно опускала трубку, думая, правильно ли сделала, что ничего
не рассказала Яловскому о ночном происшествии. И решила, что так лучше,
успеет, надо сперва во всем самой разобраться, когда вернется из Германии.

4
У Сергея Назаркевича гаража не было. Машину свою - красные "Жигули
2103" он держал за домом, где жил, в проеме между двумя металлическими
гаражами соседей - шофера из таксопарка и старика - инвалида войны.
Было воскресенье. Жарко. Вытоптанную площадку покрывала тень от
высокого старого платана. Ветерок смел потемневшие опавшие со "свечек"
лепестки в кучки к полуобвалившемуся деревянному забору, за которым лежал
большой пустырь.
Дверь в металлическую коробку гаража, где стоял старенький "Москвич"
таксиста, распахнута, в сумеречной глубине виднелись стеллажи с аккуратно
разложенными инструментами, шлангами, баночками, бутылями; сбоку стоял
стол с большими тисками, в углу компрессор.
Юрий Лагойда, обнаженный по пояс, в латаных джинсах и стоптанных
кедах оглядывал весь этот разумный порядок завистливо, словно хозяин
металлической коробки был виноват перед Лагойдой за бардак, царивший в его
добротном, кирпичном, на две машины боксе. В нужный момент Лагойда не мог
отыскать торцовый ключ или баночку с графитовым порошком.
- Ну, мужики, думайте быстрее, что еще понадобится, - сказал таксист.
- Мне ехать нужно, жинка на барахолку собралась.
- Тебе что-нибудь еще, Коля? - спросил Лагойда у Вячина.
- На всякий случай большой газовый ключ и солидола, - ответил Вячин.
Он тоже был обнажен по пояс, в старых синих вьетнамских брюках, и сидел на
снятом колесе, разглядывая истершуюся тормозную колодку.
- Сосед, немножко тонкой шкурки и грунтовки, - попросил Назаркевич.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23