А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

«голова», «caput».
Во многих же западноевропейских языках для той же цели был использован не «отечественный», а латинский корень, означающий голову: у французов «глава» – «шапиґтр» (chapitre), у англичан – «чэптэ» (chapter), в Германии – «капиґтель» (Kapitel). Все эти слова идут от латинского «капиґтулум», которое среди других значений имело также: «книжная глава», «оглавление». От «каґпут» происходит и наименование католического монашеского ордена капуциґнов: его головным убором были особые колпаки – «капуґццы». От «каґпут» родился и тот панический, на всех языках ставший понятным возглас: «Капуґт!», с которым сдавались в плен во время Великой Отечественной войны фашистские головорезы.
Вот какой, действительно гигантский, круг потомков оставил по себе один из корней давно замолкшего языка – латыни.
Разумеется, не вполне случайно, что именно он и порожденные им слова приобрели такую удивительную популярность, такое широкое распространение: слишком уж важным, поистине одним из «главных», «капитальных», являлось и является понятие «голова» в жизни человека.
Любопытно отметить, однако, что в самом латинском языке к концу его существования, – вероятно, именно благодаря непомерно выросшему числу слов, родственных с «капут» (голова), – возникла необходимость заменить его каким-либо другим, более «сильным», менее «стершимся» от постоянного употребления словом. Прежде всего необходимость эту почувствовало тогдашнее «просторечье», тот «вульгарный» язык, на котором говорили городские низы. В их речи слово «капут» постепенно перестало употребляться. Его заменило другое, более «грубое», но зато и более выразительное слово – «тэста»; первоначально оно значило «глиняный горшок», затем «черепок», потом «череп» и наконец «голова». Произошло точь-в-точь то, что происходит у нас, когда мы говорим иронически про человека: «У него котелок не работает» или: «Да у него чердак совсем пустой».
Но подобные словечки у нас остаются пока на задворках языка, а римскому «черепку» – «тэсте» – посчастливилось. Во многих современных нам романских языках слова, означающие голову, происходят именно от этой простонародной «тэсты», а не от аристократического «капут». По-каталонски «голова» – «тэста», так же как в провансальском и итальянском языках. По-французски она – «тэт». Очевидно, в формировании этих языков принимала участие не книжная, не литературная, а народная латынь. А вот в испанском языке «голова» означается словом «кабеґцца», да румыны именуют ее «кап». Чем это объяснить? Можно предполагать, что те римские воины и поселенцы, которые занесли латинский язык в Древнюю Иберию и на берега Дуная, ушли из своего отечества до того, как слово «тэста» окончательно взяло верх над «капут».
Рассматривая членов семьи этого «капут», его внуков и правнуков, удивляешься, до чего дошла разница между ними. Что общего между древним римским «капут» и современным английским «чептэ» или между важным, сановным словом «капитул» и нашим задорным «кепочка»? Но нас этим не поразишь: мы уже видели, как сильно меняются слова, как много они теряют и как много приобретают, переходя из одного языка в другой или даже просто существуя долгие века в устах одного народа.
Да, внуки не похожи на дедов, и двоюродные братья друг на друга: нелегко установить родство между ними. Впрочем, так же нелегко разоблачить и иных «самозванцев». Латинское слово «капелла» (capella) – «козочка» – очень напоминает «капиґлла» (capilla) – «волос», а происходит от «каґпра» (capra) – «коза». Да и наши русские «каґпля» или «капеґль» тоже похожи и на «капеґлла» и на «капиґлла», а общего между ними нет решительно ничего.


Глава 6. ГЛОКАЯ КУЗДРА



Мы теперь хорошо знаем, чтоґ такое слово, целое живое слово, – слово, так сказать, «видимое снаружи».
Мы рассматривали разные слова. Нам известно кое-что и об их жизни. Мы знаем: подобно тому как машина бывает сделана из железа и меди, так и слово состоит из звуков.
Но ведь машина не просто «состоит» из железа. Железо – только материал, который образует ее части. Человеческое тело тоже не «состоит» просто из клеток: из них состоят его органы. Оно же само устроено уже из этих органов, и устроено очень сложно.
Никто не мешает нам задать себе вопрос: а как же устроено слово нашей речи? Из каких частей состоит оно? Что у него внутри ?
Попробуем приглядеться к анатомии слова . Для этого придется вскрыть его, так сказать, развинтить, разъять на части. Начнем мы и тут издалека.

«КАЛЕВАЛА» И «ГАЙАВАТА»

Около полувека назад в нашей литературе одно за другим произошли два замечательных события. На русский язык были заново переведены интереснейшие произведения: «Гайаваґта» – собрание преданий североамериканских индейцев-ирокезов, обработанное и изданное в свое время знаменитым поэтом Генри Лонгфелло, и прекрасный свод карело-финских народных легенд – «Каґлевала».
«Гайавата» была переведена с английского языка И. Буниным, «Калевала» – прямо с финского Л. Бельским.
Оба перевода имели одну интересную для нас особенность: и там и тут стихи были написаны совершенно одинаковым четырехстопным и восьмисложным размером. Сходство настолько велико, что какой-нибудь шутник-декламатор мог бы, начав читать «Калевалу», затем незаметно перейти к стихам из «Гайаваты», и люди неосведомленные не заметили бы этого перехода. Судите сами:

Мне пришло одно желанье,
Я одну задумал думу, –
Чтобы к пенью быть готовым,
Чтоб начать скорее слово,
Чтобы спеть мне предков песню,
Рода нашего напевы…

Это «Калевала».

Если спросите – откуда
Эти сказки и легенды,
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома? –
Я скажу вам, я отвечу…

А это «Гайавата».
Такое удивительное сходство не было случайным. Обе поэмы передают сказания народов, родившиеся и созревшие в далекой глубине времен. Дух их во многом одинаков. Что же до стихотворной формы, то она оказалась одинаковой в обоих случаях по особой причине: Лонгфелло после долгих поисков принял для своей работы именно тот размер[ А отчасти и тот стиль и слог.

], который нашел в финских записях «Калевалы». Все это не более как курьезное совпадение, но для нас сейчас оно имеет особое значение.
И Бунин и Бельский были хорошими мастерами стихотворного перевода; они справились со своими задачами отлично. Но любопытная вещь: в предисловиях к книгам оба обратили внимание на чрезвычайную трудность, с которой встретился каждый из них. В чем она заключалась?
Вот тут-то и начинается самое занятное.
Л. Бельский горько жаловался на чрезвычайную краткость русских слов . Финские слова, говорил он, отличаются удивительной сложностью состава и непомерной длиной. В восьмисложную строку финн умещает два, редко-редко три слова. Русских же слов, чтобы заполнить то же пространство, требуется три-четыре, порою пять, а в отдельных случаях и шесть. Вот сравните первые строки «Калевалы» в финском подлиннике и в переводе Бельского:


Mielleni minun tekevi,
Мне пришло одно желанье,

Aivoni ajatelevi.
Я одну задумал думу, –

LShteani laualamahan.
Чтобы к пенью быть готовым,

Sa'ani sanelemahan
Чтоб начать скорее слово,

Sukuvirtta suoltamahan,
Чтобы спеть мне предков песню,

Lajivirtta laulamahan…
Рода нашего напевы…


При таком соотношении получается, конечно, очень неприятная вещь: русская речь все время как бы опережает финскую: финский стих непрерывно отстает. А все дело в том, что русские слова очень коротки.
Все это звучит вполне естественно, тем более что Бельский приводил в виде примера такие действительно довольно длинные финские слова, как «Sananlennatinvirkkamies», означающее «телеграфист»: одного такого слова вполне хватит на целую строку «Калевалы», – в нем как раз восемь слогов, если не все девять.
Но беда-то вот в чем: Бунин сетовал на прямо противоположную трудность. Он указывал на непомерную длину русских слов , делающую особенно мучительным перевод с английского языка, слова которого весьма коротки. Восьмисложная строка лонгфелловской поэмы вмещает в себя пять, семь и даже восемь английских слов, а русских в нее еле-еле уложишь четыре, пять, да и то редко. Английский стих бежит вперед, как подстегнутый; русский безнадежно и медлительно отстает… А в чем дело? Дело в большой длине русских слов!
И, подобно Бельскому, Бунин иллюстрировал свои жалобы подбором множества коротких слов – английских. Они в подавляющем большинстве были односложными: «бук» (book) – книга, «пэн» (pen) – перо, «биг» (big) – большой, «пиг» (pig) – свинья, «ту рид» (read) – читать, и т. д.
Все это производит крайне странное впечатление. Каковы же, спрашивается, на самом деле русские слова – длинны они или коротки? Кому верить? Но, с другой стороны, как можно говорить так о словах какого бы то ни было языка? Ведь, наверное, в каждом встречаются среди них и более длинные и более короткие… Разве у слов, как у призываемых на военную службу новобранцев, можно установить какую-то среднюю норму «роста»?
А в то же время, если на деле английские слова почему-то всегда оказываются короче русских, а русские короче финских, то отчего это зависит? Пожалуй, тогда любопытно поставить такой оригинальный вопрос: какое из человеческих слов является самым длинным во всем мире и, наоборот, которое из них может получить звание чемпиона краткости?
Такой вопрос поставить можно. Правда, ученый-языковед вряд ли отнесется к нему благожелательно. Вероятнее всего, он назовет его «не имеющим никакого интереса», может быть, даже «пустым». Но ведь мы пока еще не ученые-языковеды; нас и это может заинтересовать. А разбирая даже столь несерьезную проблему, мы можем попутно столкнуться с такими явлениями внутри слова, с такими его особенностями, с такими закономерностями, свойственными различным человеческим языкам, которые никак уж не назовешь ни малозначительными, ни несерьезными. Так не будем стесняться поднимать и так называемые «пустые вопросы». Как сказал когда-то Д. И. Менделеев, «истина часто добывается изучением предметов на взгляд малозначащих».

УДИВИТЕЛЬНЫЙ РОБИНЗОН КРУЗО

Вот вам задача: садитесь и напишите на русском языке самый маленький рассказик, строк в пять или десять, но так, чтобы в нем не было ни единого слова больше чем в один слог «длиной».
Сделать такую вещь всерьез почти немыслимо. Шутки ради попытаться можно:


«Я в тот миг шел с гор в лес. Шел вниз, там, где ключ. Влез в лог. Глядь – кто там? Пень иль зверь? Ой нет, то – барс! Я так, сяк… Мой ствол пуст, пуль нет… Как быть? Вот я стал бел, как мел… Раз – и в тень! Цап за нож, а нож – бряк у ног вниз, в мох… Ни сядь, ни встань! Бьет дрожь… Во лбу гром, звон, хоть плачь! И что за страх? Стыд и срам…
Вдруг из-под трав – шасть еж! Хвать мышь за хвост – и в куст: чтоб мышь ням-ням. Чтоб съесть! Я в сей бок, барс в тот! Скок, прыг… Шаг, два, три, пять, сто… Все вдаль, все вдаль!.. Где зверь? Вдруг – мрак, глушь, тишь…
Я сел на пень. Зуб о зуб так: щелк, щелк! А мне в мозг мысль: ведь я трус! Да! да! Трус!»


Как видите, я довольно долго боролся с тем твердым законом русского языка, который не позволяет нам обходиться только односложными словами. Нельзя сказать, чтобы я одержал полную победу: рассказик получился неважнецкий: читать его так же трудно, как идти по железнодорожным шпалам[ В давно забытой книжке «Занимательное стихосложение» Шульговского приводился такой стихотворный пример на «краткосложные слова»:
Гол бес шел в лес,
Вдруг – стоп: жук в лоб!
Бес рад: влез в ад.
Ей-ей, «стих» так же плох, как мой рассказ!

].
А ведь надо заметить, что я составлял его очень простым способом, подбирая, так сказать, не слова по мысли, а подходящие мысли по заранее намеченным словам. Куда труднее было бы рассказать или пересказать таким образом даже самую простую, но уже готовую историю. Но вот однажды мне попала в руки довольно толстая английская книжка: «Робинзон Крузо» для самых младших школьников, едва начинающих читать.
Поверьте, если можете: заботливые британские педагоги переписали весь роман так, что в нем, кроме имен собственных, не осталось ни единого слова длиннее, чем в один слог! И, надо сказать, на первый, по крайней мере, взгляд и слух, эта искусственность не бросалась в глаза, не была очень заметной. Почему?
Чтобы понять это, достаточно прочитать (даже не понимая их смысла) любые несколько строк из какого угодно английского стихотворения. Возьмем для примера хотя бы начало серьезной, отнюдь не шуточной, поэмы Дж. Байрона: «Шильонский узник».

My hair is grey, but not with years,
Nor grew it white in a single night,
As men's have grown from sudden fears…

Наверное, вы помните, как звучит это начало в превосходном русском переводе его, сделанном В. А. Жуковским:

Взгляните на меня: я сед,
Но не от хилости и лет;
Не страх внезапный в ночь одну
До срока дал мне седину…

В подлинном тексте – 23 слова, в русском – 22. Но Байрону понадобились три восьмисложные строки там, где Жуковский едва уложился в четыре. Откуда взялась лишняя строка? Подсчитайте: из английских слов односложны, строго говоря, 21, потому что такие слова, как «have» (произносится «хэв») и «white» (звучит как «уайт»), для англичанина имеют явно по одному слогу и только «single» и «sudden» являются двусложными. А в русском переводе?
У Жуковского односложных слов только 15, двусложных – 3. Остальные четыре («внезапный», «хилости», «взгляните» и «седину») содержат по три слога каждое.
Нельзя при этом забывать, что В. А. Жуковский, безусловно, очень старательно подыскивал для перевода самые короткие русские слова; не мог же он допустить, чтобы строка Байрона по-русски стала в полтора или два раз длиннее!
Теперь ясно: английскому языку «краткословие» действительно очень свойственно. Более того, англичанина затрудняет произнесение слов больше чем в два-три слога длиной: таких в его словарном запасе крайне мало. По этому поводу можно даже вспомнить забавный рассказ.
Один человек, русский, поспорил будто бы с неким заносчивым англичанином, чей язык труднее изучить. Чванливый британец полагал, что трудность языка – лучшее доказательство его совершенства, и страшно кичился своим знаменитым по сложности произношением. «Попробуйте научитесь выговаривать эти звуки правильно! – хвастался он. – А у вас? Ну какие там у вас затруднения? Да я выучусь по-русски в несколько дней!»
Пока дело шло о произношении звуков и о их изображении на письме, русскому и впрямь пришлось туговато: он чуть было не сдался. Самонадеянный соперник торжествовал уже.
Но вот началось чтение текста. «И тут, – говорит автор, – я задал ему прочитать одну фразу. Самую безобидную фразу: «Берег был покрыт выкарабкивающимися из воды лягушками». «А, голубчик, – сказал я ему. – Что? Не выходит? Пустяки! Заучите это наизусть! Ничего, ничего, не пугайтесь: я не спешу…»
Затем я рассмеялся сатанинским смехом и ушел. А он остался выкарабкиваться из этой фразы. Выкарабкивается он из нее и до сих пор».
Как говорит итальянская поговорка: «Если это и не правда, то это хорошая выдумка».
Так обстоит дело с английским языком. А с финским – наоборот. Слова финской речи, конечно, бывают самого различного «размера», порой даже короче соответствующих русских: работа – «тюо»; девушка – «нэйто»; пуговица – «наґппи». Но для финского языка характерны не короткие, а, наоборот, очень длинные, многосложные слова:

босой – пальясйалькайнен,
десант – маихинноусуйоукко,
диспансер – тервеюдентаркастуслаитос,
доставка – периллетоимиттаминен,
отчет – тоиминтакертомус.

Именно они приводили в отчаяние Бельского, переводчика «Калевалы». Именно по сравнению с ними наши русские слова по своей «длине», по числу звуков и слогов, на которые их можно разделить, кажутся такими «коротенькими». Именно их мы и будем иметь в виду, разрешая вопрос о причинах «длиннословия» и «краткословия» различных языков.
Так что же? Финский язык как раз и является всемирным чемпионом такого, «длиннословия»? Отнюдь нет! И Бельского и Бунина, который с таким трудом переводил «Гайавату» с английского, «короткословного» языка, могло бы утешить одно соображение: их труд был «детской игрой» по сравнению с работой американских фольклористов, собиравших и перелагавших индейские легенды в английские стихи. Почему? Да потому, что им-то ведь приходилось иметь дело с индейским языком. А вот полюбуйтесь на индейское (племени паюґт) слово, которое сами языковеды называют «немножко длинноватым даже и для этого языка, но все же отнюдь для него не чудовищным»:
«Виитокучумпункурюганиюгвивантумю».
Ничего себе словечко, а?
Очевидно, способность к производству либо очень коротких (то есть малосложных), либо очень длинных (многосложных) слов бывает действительно не в одинаковой мере свойственна всем языкам.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46