А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Женьке защемило пальцы. Он зажмурился от боли, боясь кричать. Чьи-то руки спокойно подобрались к его онемевшим пальцам, взяли вес на себя: с одной стороны Голощекин, с другой - Коля-механик.
- Разом! - скомандовал бригадир.
Круг поплавков сужался. Рыба в кошельке кипела, бурлящая вода словно выпаривалась, сгущаясь в серебряное сусло, - прожектор со спардека бил в него белым жестким лучом. Вода вокруг невода стала похожа на пузырчатое стекло, что-то вспыхивало в ней драгоценными искрами, то алмазными, то изумрудными, голубыми и гранатовыми.
- Чешуя, - сказал Голощекин. - Рыбья чешуя сверкает...
Рыба бурлила уже у борта.
- Хотя бы тонн десять взять. - Голощекин всхлипнул, будто чихнул. - Я слезой истеку. Ишь как она через подбору скачет. Дело. Тяни. Р-разом!
Невод вдруг ходко пошел. Механик Коля плюнул, дернул руками, словно стряхнул с них налипшую грязь.
- Дыра!
Голощекин тоже выпустил сеть.
- Ну, дело, принесем жертву рыбацкому богу. Бросим в море щенка, что помельче. Эх, да за такое хорошее пусто-пусто и обоих не жалко. - Он схватил Женьку за плечи, но Женьке было и не страшно, и не обидно, он бы тоже кого-нибудь бросил или сам бросился от досады и злости.
- Как дыра? Какая дыра! Почему дыра? - закричал Женька.
Голощекин отошел от борта, сел, прислонясь спиной к двери камбуза, закурил сигарету.
- Шабаш.
Бригадир разминал пальцы. С них текла кровь.
- Коля, включи машину. Полегоньку. А то и остальную дель порвем. Выбери слабину. Не повезло... Невод, видишь, порвало. Сначала скрутило, значит... Чинить нужно невод. - Он говорил сконфуженно, как бы виноватя себя, и объяснял рыбакам, словно они не знали, в чем дело.
Сейнер шел в темноту. Здесь больше нечего было делать, рыба ушла, разбежалась во все стороны мелкими стаями.
Без самолетной наводки шел сейнер. Шел к известным лишь бригадиру да капитану рыбьим пастбищам.
Мальчишки пристроились возле Захара.
- Разбирайте дель поаккуратнее, - велел он. - Как дыру обнаружите, так и давайте, я латать буду.
Работали молча. Дыр было полно, и больших и маленьких. Юрий угрюмо курил, у него иглы не было.
- Слушай, дело, - спросил он вдруг Голощекина. - Ты не скажешь, зачем мы эту дель латаем? Ее уже год назад списать нужно было. Из-за чего мациквал? Дель - сплошная заплата, сквозная, как дым. С такой делью стыдно в море ходить. Погодите, этот кошелек у нас рыба с собой утянет. Останутся у бригадира одни подборы. На них в самый раз на стреле повеситься.
Бригадир не дернулся, не повысил голоса, тихо сказал:
- Останется кусок сетки, чтобы тебе глотку заткнуть. Где новых-то наберешься? Кошелек сколько тысяч стоит?
- Он себя уже тридцать раз оправдал. Чем мы хуже других?
Бригадир не бросил иглу - положил, но грохнул себя кулаком по колену так, что гул по площадке пошел.
- Когда мы сейнер получали, другие бригады на трофейных шаландах по морю лазали. Ты тогда фазаном по поселку ходил!
- Не ходил, - сказал Юрий.
- Ну да, ты не ходил. Другие ходили. Ты еще тогда мелко плавал. Короче, латай, не тревожь меня...
Напряжение постепенно спадало. Голощекин сказал вдруг:
- Что я над этой паршивой делью глаза порчу? Может, я от этого и не вижу дальше своего носа? Мой Витька, как заспорит со мной, так меня козырями... Ты, мол, папаша, в рыбе закопался, дальше носа не видишь. А он, видите ли, все видит. Хорошо ему вдаль глядеть. Паршивец он, мой Витька - говорит, самая лучшая рыба - колбаса. Кибернетики начитался...
...Невод был уже собран и уложен в порядок, когда из рубки выскочил, словно ополоумевший, радист Капустин.
- Рыба! - закричал он. - Сплошняком стоит!
Рыбаки во главе с бригадиром бросились к рубке. Механик машину застопорил. Было тихо и очень тревожно. Воздух не проходил в Женькины легкие, касался только верхушек - Женька дышал часто, как собака в жаркий полдень.
На ленте эхолота у каменистого дна темнело громадное, плотно заштрихованное пятно.
- Тысячу лет не видал такой рыбы, - прошептал механик Коля. - Со времен фараонов... И не салака это - наверно, треска.
В груди у Женьки что-то запело, ему захотелось кричать, побежать куда-то, хватать, ловить, совать за пазуху. Куница приплясывал, дышал с подсвистом и тихонько скулил: "Ай-яй-яй!.."
- Глубоко стоит, поплавки снимать нужно...
- Здесь по тысяче на пай. Соображаешь, я на свой кусок в Сочи слетаю по высшему разряду. Говорят, там русалок навалом. Держите, я сейчас за этой рыбой нырять стану.
Последние Колины слова совпали с Женькиным настроением, сейчас он был готов на все: скомандуй бригадир - и он нырнул бы в черную глубину, в осклизлые водоросли...
- Нужно в колхоз передать, чтобы другой сейнер прислали, - сказал спокойно-грустящий голос.
Сначала Женька не понял смысла и, только глянув на говорившего - это был Голощекин, - понял и как бы захлебнулся.
- Наш невод не выдержит, - говорил Голощекин.
Юрий закричал вдруг, как заскулил:
- А-а! Не могу я больше терпеть, когда другие, бакланы и лентяи, больше нас рыбы берут!
Бригадир молчал. Сопел тяжело. Рядом с ним стоял капитан Малыгин. Он и скомандовал:
- Капустин, передай в колхоз. Стоим на косяке. Взять не можем. Пришлите сейнер с крепким кошельком.
Радист неотрывно смотрел на эхолот. А он в тишине щелкал, щелкал, словно считал рыбу поштучно. Рыбаки дышали на низких тонах.
- Радист! - крикнул капитан Малыгин. - Выполняйте приказание! Бегом!
* * *
Вода в канале тихая. Дома на берегу тоже тихие. Двигатель словно синее шелковое шитье рвет, и оно шуршит, оглаживая усталые руки.
Игорь Николаевич думал, подремывая: "Женька спит, наверно, десятый сон досматривает. Какие у него сны, какие страхи во снах, какие радости?" К Жене Игорь Николаевич стал присматриваться вдруг, когда сын отказался от щенка-боксера. Чьи суровые глаза не заузятся в улыбке, глядючи на двухмесячного щенка-боксера? Каким рукам не захочется этакое существо потискать?
Женька тоже заулыбался, пощекотал щенка за ухом, дал ему палец погрызть, потом сказал:
- Кто же с ним гулять станет? Насколько я понимаю, маме некогда. Тебе, - он посмотрел на отца с участием, - тоже ведь некогда, у тебя работа. - И ушел к себе в комнату готовить уроки.
Игорь Николаевич принес марки; его ассистент - коллекционер предложил для затравки кое-какие дубликаты и прочую пеструю мелочь.
Женька даже каталог приобрел. Бабушка с дедом подхватили идею, наволокли Женьке марок на десять альбомов. Мать присоединилась, принялась каждый день приносить марки с работы - их лаборатория получала много иностранной корреспонденции.
Игорь Николаевич иногда заставал жену за разборкой коллекции. Она раскладывала марки и что-то шептала, углубившись в себя, о чем-то грезила. Она закрывала альбом и с обычной иронической интонацией говорила:
- Ну?
Женька к маркам больше не прикасался.
- Чего бы такого придумать? - сказал ему как-то Игорь Николаевич бодрым голосом.
- Можно собирать самоварные трубы, - ответил Женька серьезно и равнодушно.
Тогда отец взял его с собой на Мурман, в Песчанку...
* * *
Баркас ткнулся носом в причал. Двигатель заглох не сразу, еще почихал немного. Рыбаки подтянули баркас к причалу руками, он был тяжел, рыбы лежало в нем центнера два - крупная и еще живая. Рыбаки поднесли пустые ящики к краю причала. Один из них пошел будить кладовщицу.
Когда рыба была уложена и дожидалась весов, ушедший рыбак вернулся с заспанной кладовщицей и сутулым мужчиной.
- Председатель, - сказал бригадир тихо, - чего это по ночам ходить? Или случилось что?
- Вот, - сказал председатель, - такие дела. В море пойдем. Устали, факт. Но ничего не поделаешь, "Двадцатка" на косяке стоит, взять не может, у них дель слабая. Старая дель, давно уже сменить пора. Все пойдут?
- Я не пойду, - угрюмо ответил рыбак, ходивший за кладовщицей. - Я к морскому лову не пригоден, грыжа у меня.
- А чего нас-то, старых хрычей, или красивых нет? - спросил бригадир.
- Нету красивых. Сейчас здесь только один сейнер. "Тройка" из ремонта. Команда есть - бригада не укомплектована.
- Я же бригадиром-то не смогу, - сказал бригадир. - Там же тралмастер нужен.
Председатель крепко потер щеки, словно отморозил их.
- Я тоже пойду, а тралмастер на "Двадцатке" хороший. Имейте в виду, паи придется делить с "Двадцаткой".
Рыбаки закивали:
- Ясное дело. Они рыбу нашли. Они же без дела стоять не будут - к нам перескочат.
- А это кто? - спросил председатель, кивнув на Игоря Николаевича.
- Ленинградский человек. Попросился с нами в залив. Помог...
- Любитель, что ли? - спросил председатель недружелюбно.
- Отчасти. - Игорь Николаевич усмехнулся. - В некотором роде.
Председатель пошел, сказав:
- Сдавайте рыбу - и на пирс. "Тройка" к пирсу подвалит. - Отойдя несколько шагов, он обернулся: - Слушайте, любитель, может, пойдете с нами? Лишняя пара рук вот как нужна будет...
Через час "Тройка" мягко отваляла от пирса. Пограничник, проверявший выход, сосчитал команду, сверился по судовой роли и сейчас стоял со стариком сторожем, разминал в руках сигарету.
- Что, у вас новый человек, что ли? - спросил он старика сторожа.
- У нас рыба, - ответил старик. - Одни к ней бегут, другие от нее... Слышь, воин, ты испанок видел?
- А зачем тебе, дед, испанки, ты уже в землю смотришь, - сурово ответил молодой пограничник, посчитав стариков вопрос за насмешку.
Эхолот щелкал и щелкал, следя за медленным передвижением косяка. Механик Коля подрабатывал машиной помалу, чтобы не потерять рыбу.
Рыбаки сидели на баке, прислонясь спинами к широкому люку.
Женьке казалось, что он слышит, как рыба под днищем трется боками, то заглубляется, то всплывает, бесконечно перемешиваясь и перемещаясь. Ему слышалось, будто косяк издает слитный шум, похожий на шелест дождя, - это миллионы рыбьих ртов открываются и закрываются, заглатывая планктон. От этого Женька чувствовал озноб по спине, затылок ломило, и хотя рыбаки сидели, свободно развалясь, они дышали ритмично, словно шагали в строю.
- Куница, спляши, - сказал вдруг Захар, разрушив сдержанный и напряженный ритм молчания.
- Пусть Капустин музыку заведет, - сказал Куница беспечальным голосом. Он, наверно, рыбу не чувствовал, он, наверно, дремал или думал о своем брате Пафнутии, который спит сейчас, разметав руки, и пыхтит, досматривая какой-нибудь вкусный сон.
- Какую? - крикнул Капустин сверху.
- Твист.
Капустин поймал музыку, она грубо заколотилась над посиневшим с востока морем. Словно выхваченное из воды чудовище, она извивалась, ударяла щупальцами по палубе и по бортам.
- Потише! Потише! - крикнул с мостика капитан Малыгин.
Куница вышел к надстройке, в пятно, освещенное окнами рубки.
- Представление, как Коля-механик приглашает Анюту Семенову твист плясать! - объявил он.
Куница задрал голову, придал лицу безразличное и неотразимое выражение и пошел, ставя ноги так, что они прогибались в коленях в обратную сторону дугой. Он поворачивал голову, словно глаза его упирались в надоевшую пустоту. И вдруг взор его наткнулся на что-то такое, что пробудило в нем то ли досаду, то ли интерес к жизни; он отступил на шаг и некоторое время вглядывался. Лицо Куницы засветилось вдруг радостью вновь обретенного счастья. Куница воскликнул едва слышным криком: "Анюта!" - но затем овладел собой и сказал с братской грубоватостью: "Пойдем, потопчем эту занюханную палубу". И, не дожидаясь ответа, а может, и не ожидая его, принялся выделывать ногами вензеля и притопы; он колыхал локтями, взмахивал, хлопал в ладоши, головой дергал - лицо при этом содержал постным, будто читал проповедь безнадежным балбесам и все ему надоело.
Рыбаки закатились смехом. Куница остановил их, подняв руку.
- Представление, как Анюта Семенова выходит танцевать твист с механиком Колей.
Глаза Куницы быстро забегали, то вспыхивая, то угасая, он то отталкивал кого-то холодом глаз, то насмехался, то брезгливо и надменно кривил губы. И вдруг его глаза озарились сполохом ярким, как взрыв, и тут же заледенели в надменности. Куницын нос полез кверху, плечо и левая нога непобедимо выставились вперед. Правая рука лениво помахивала в такт музыке, пальцы прищелкивали. Затем Куница опустил глаза, постоял некоторое время в этакой гипсовой неподвижности. Вдруг тело его, словно ударенное электричеством, задергалось, ноги и руки пустились пинать, хватать, сталкивать. Бедра описывали круги, голова пробивала затылком что-то твердое и отскакивала, но на лице не дрогнули даже ресницы.
Рыбаки ревели и охали.
Бригадир простонал, рыдая:
- Приду домой, задам Анютке головомойку...
Женька хохотал и повизгивал, как поросенок. Потеснив сиюминутные образы и обрывки каких-то восклицательных мыслей, возникли в Женькиной голове слова, сказанные радистом Капустиным: "Рыбаку в море смех нужен..." Женька отыскал глазами Голощекина - тот, как мальчишка, вытирал кулаками слезы и выговаривал, заикаясь:
- Ну, ершиный бог... Райкин...
Напряженное нервное ощущение рыбьей массы под днищем, от которого затруднялось дыхание и ломило затылок, исчезло, вернее, преобразовалось у Женьки в нечто подобное ощущению леса у лесника, ощущению стада у пастухов, когда посреди ночи они вдруг поднимают голову с изголовья и прислушиваются, разбуженные только им доступной тревогой, - что-то подобное эхолоту существует в душе человеческой, если только она не замкнута на самое себя.
Капитан Малыгин улыбался, стоя на мостике. Он думал о том, что, может быть, у него этот рейс в колхозе последний, потому что он дал согласие в трест "Океанрыба" пойти на тунцелове старшим помощником. Плавстажа у него с избытком, курсы на капитана дальнего плавания он закончил. Но было ему тоскливо оставлять колхоз не только потому, что здесь в капитанах остро нуждались, но и потому все-таки, что здесь в них нуждались.
Механик Коля вышел в освещенный окнами рубки квадрат. Подхватил Куницу под мышки.
- Куница, потопчем эту занюханную палубу. Капустин, давай усиление!
Музыка загрохотала со скрежетом. Но и оглушенный ею, капитан Малыгин чувствовал рыбу под днищем, ощущал ее плотность.
Эхолот щелкал и щелкал, и не хватало дуги самописца, чтобы очертить косяк; заштрихованное пятно все время меняло форму и плотность, оно как бы пульсировало, как бы гнало ток жизни во все стороны моря.
* * *
...Когда размели легкий снег и оголился сверкающий лед, все побежали складывать шинели на берегу, чтобы они не мешали. Малыгин выпустил вперед себя пустую гранату и выскочил с еловой изогнутой палкой на лед (они решили затеять хоккей), выскочил и остановился. Или солнце, вылезшее из-за тучи, просветлило лед, но архангельский парень Петр Малыгин увидел рыбу. Она стояла плотно, бок к боку, головами в одном направлении, будто аккуратно уложенная в хрустальную селедочницу. У некоторых рыбин плавники торчали наружу и ломались от прикосновения еловой палки, обращенной в клюшку. "Рыба!" - закричал он тогда - или прошептал в крик. Взвод спустился с берегового откоса на лед, возбужденный предстоящей хоккейной потехой. Но все замолкали, увидав ее. Каждая рыбина была с приличного судака в длину, но необычного, невиданного рыбаком-помором Малыгиным густого розового цвета. И когда они все, помолчав в оторопи, подняли головы, то увидели на берегу пруда женщину в белом платке. Она плакала, и слезы текли у нее по красным от мороза щекам. Она объяснила им на своем языке, что здесь рыборазводное хозяйство. Снаряд попал в шлюз, вода почти вся ушла, а та, что осталась в пруду, промерзла до дна, да и осталось-то ее только на дне, только спины рыбе прикрыть. Женщина уже не сдерживала слез...
Они подобрали пустую гранату, которая, по их размышлению, должна была служить хоккейным мячом, Петр Малыгин ввинтил запал - и пошли.
Это было в Польше зимой сорок четвертого года. Месяц Малыгин не мог вспомнить. Наверно, январь. Танковая бригада вышла на отдых, танкисты чистили, ремонтировали и проверяли машины, а взвод разведки пошел на "учения" - поиграть в хоккей, потолкаться и поорать для продышки.
"Какой же был месяц? Может, февраль?.." Капитан Малыгин видел огни подходившей "Тройки", но все силился вспомнить месяц.
- Малыгин! - раздался с "Тройки" голос председателя колхоза Ильи Смолячкова. - Докладывай, что у тебя.
- Рыба, - сказал капитан Малыгин.
На палубе уже не плясали, музыка уже не играла, капитан вдруг это отметил. Все сгрудились возле бортов. Рыбаки на обоих сейнерах шумели, переговариваясь, но вдруг трепещущий мальчишеский голос перекрыл и эти переговоры, и шум машины на "Тройке", и плеск воды, запертой между двумя сдвигающимися бортами:
- Папа, это ты? Это я, Женька! Папа, мы тут с Куницей. Мы на рыбе стоим!
Мальчишеский голос стронул горький пласт в душе капитана Малыгина, освободил его от сомнений, капитан как бы очнулся и вновь ощутил движение рыбы под днищем, живое и бесконечное. Рыба двигалась не прекращаясь, она шла из прошлого в настоящее, перемещалась в будущее, оживляя пространство между двумя пределами - дном и поверхностью моря.
1 2 3 4 5