А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Что ему надо, сраному психологу, чего он тянет? И тут та, вторая, до смерти перепуганная, отчетливо сказала у нее внутри: «Только бы с детьми ничего не случилось». И Диана обмерла, стараясь не проявить на лице охвативший ее, на этот раз почти бесконтрольный, ужас.
— Я знаю, что Константин Николаевич сегодня перезвонит вам, что бы сообщить свой номер телефона в гостинице… Кстати, в доме два аппарата?
— Да, — сказала Диана. — Радиотелефон здесь и радиотелефон в гостиной второго этажа.
— Ваш мобильный?
— У меня нет его с собой.
Это было правдой. Ее телефон лежал между сидениями, в стоящей на лужайке «астре». А, значит, недосягаемый, как Северный полюс. И батарейка в нем должна была быть на последнем издыхании. Проклятая забывчивость! Ну, кто б знал?!
— Превосходно, — он сделал движение рукой, и один из свиты двинулся по винтовой лестнице на второй этаж.
— Детей не испугайте, — брезгливо проговорила Диана, усилием воли овладев собой, — видом своим.
Через несколько секунд, лукьяненковский головорез опять спустился вниз, уже с телефонной трубкой в руке.
— Ма! — спросил Марк сверху. — У нас гости?
— Да, сынок! — ответила она, спокойно.
Какое счастье, что он еще слишком мал, чтобы почувствовать неладное.
— Продолжим, — сказал Лукьяненко. — Сегодня, говоря с мужем, вы скажете ему, что до того, как банки прекратят операции, он должен изыскать возможность перевести находящиеся на нашем корреспондентском счету там, сорок миллионов долларов. На другой счет, который я ему дам. Всего мы имеем на корсчетах, пятьдесят шесть миллионов, по состоянию на пятницу в 15 часов. В общем-то, я сам скажу ему все, что нужно. Ваша задача — заставить его понять, что он должен это сделать.
Более всего Диану поразило сказанное им «всего мы имеем». Мы. Одна команда. Костина мечта.
— Предположим, мне удастся его уговорить, — спросила она. — Что последует за этим?
— Мы убедимся, что деньги поступили, ну и так далее… Это дело техники, Диана Сергеевна.
— Я имела в виду не это. Что будет с детьми, со мной?
Он смотрел на нее с таким физиологичным, другого слова не подберешь, превосходством, что у Дианы зазудела правая ладонь. Желание стереть эту ухмылку с его физиономии просто одолевало.
— После того, как все закончится, вы останетесь здесь, в собственном доме, и будете продолжать наслаждаться жизнью. Вот и все! Разве не пустячок?
Он сделал жест рукой, будто бы приглашая ее еще раз оценить всю прелесть окружающей обстановки.
— И предупредите мужа — не надо обращаться в органы, вызывать спецподразделения. Дверь в доме бронирована, на окнах решетки. Я в некотором роде, тоже профессионал и, поверьте, Диана Сергеевна, и вы, и дети — погибнете гораздо раньше, чем сюда ворвется группа захвата.
— За похищение людей у нас, кажется, полагается смертная казнь? Даже профессионалам?
Он внезапно подался вперед, снова нависнув над сервировочным столиком. Нет, все-таки не мышь, змея, ставшая в стойку. Глаза у него стали нехорошие. Очень нехорошие. Мертвые глаза. Только не паниковать!
— Для того чтобы казнить, нужно поймать, не так ли, золотце мое?
— «Золотце мое» — это из вашего бывшего лексикона? Лексикона сотрудника органов, Лукьяненко?
Он опомнился, мгновенно поправил сползшую на миг маску, и глаза его стали нормальными. Он даже добродушно рассмеялся — ни дать, ни взять — добрый дядюшка в гостях у племянницы.
— Какая разница, Диана Сергеевна! Ну, какая разница, кем я был? Кем буду после? Важно только то, что может случиться, или не случиться с вами и вашими детьми. Об этом думайте! Вы, как я уверен, женщина разумная, из хорошей семьи. Знаете цену жизни, любите комфорт и удовольствия. И умирать не хотите. Надо отдать вам должное, держитесь вы хорошо. Меня, вот, пытаетесь разозлить. А сами-то — перепуганы. Вам очень страшно. И правильно боитесь, Диана Сергеевна. Потому что сейчас вы, вся ваша семейка у меня вот где! — и он продемонстрировал Диане худой кулак. Пальцы были тонкими, как у пианиста, поросшие тонкими черными волосками.
— А запах вашего страха я очень хорошо слышу, — он произнес «очень» растягивая — «оч-ч-чень». — Я, как вы знаете, к этому запаху в свое время притерпелся. В тех самых «органах». Героев не бывает, Диана Сергеевна. Человек по своей природе животное трусливое.
Диана знала, что в чем-то этот, напоминающий, своими пришёптываниями и вкрадчивыми интонациями, толкиеновского Горлума человек, прав.
Она боялась. Но именно это чувство и заставляло ее сейчас выглядеть более спокойной и сдержанной, чем могло бы быть, соответственно ситуации. И если бы страх был не таким сильным, она бы сейчас рыдала в голос. Видит Бог, ей очень хотелось заплакать. Но наверху были дети. Их с Костей дети. А, значит, она должна что-то придумать, чтобы они остались в живых. Для начала, пусть этот вурдалак говорит побольше. Диана чувствовала, что в изложенном им плане есть какое-то слабое место. Или ложь, сказанная специально для нее, что более вероятно. Костя позвонит не ранее трех по Европе. Час разницы. Значит, у нее в запасе еще пять часов. Достаточно, чтобы послушать и подумать. Главное — послушать.
В конце октября Диане исполнилось двадцать один. Осень стремительно неслась к своему финалу и, после неожиданно жаркого «бабьего лета», деревья, разом сбросив листву, одевались по утрам в белую шершавую корочку инея. Дольше всех держался старый развесистый клен, который хорошо был виден из окна её спальни.
Но, скоро, и он сдался, и сник под бесконечными ноябрьскими дождями.
Под низким, с мохнатыми свинцовыми тучами, небом, на асфальте морщились от ветра лужи, и по вечерам, в металлическом свете ртутных фонарей, примороженные улицы казались жидкой амальгамой.
В жизни Дианы наступил период борьбы и страданий.
Она впервые столкнулась с человеком намного сильнее ее, и для нее стал открытием подавляющий эффект чужой воли — как будто бы, чья-то сильная, мускулистая рука, ухватив ее за затылок, гнула к земле.
Костя никогда не навязывал своего мнения, наоборот, все, что он говорил, облекалось в мягкую, не ранящую форму. Но четкость его определений, логика и уверенность в своей правоте, злили ее до зеленых кругов перед глазами. Да, рядом с ним было интересно. Он не походил на большинство тех мужчин, с кем она встречалась раньше. Умел развеселить, был по настоящему умен, эрудирован и по-своему привлекателен. Он не был прилизанным маменькиным сыночком; иногда в его суждениях проскакивали циничные нотки и, Диана понимала, что при определенных обстоятельствах Краснов может быть человеком очень жестким, если не жестоким.
Он проповедовал абсолютный прагматизм, хотя, как многие из проповедников, не во всем следовал собственным заповедям. Он был способен на поступки, выходящие за рамки Дининых представлений о том, как должен вести себя Герой, но всегда, или — почти всегда, четко придерживался некоторых канонов, которые сам посчитал правильными.
Кода он позвонил ей, как обещал, Диана решила, отталкиваясь от накопленного опыта, что после первой же встречи потеряет к нему всякий интерес и, наверное, поэтому, сразу же согласилась встретиться.
Мирной беседы не получилось. Диана ощетинилась, и вечер прошел в бесплодных попытках уязвить его. Казалось, Костю совершенно не волновала ее нескрываемая агрессивность. Он был весел, непринужденно и беззлобно смеялся над ее язвительностью, рассказал несколько смешных историй, но, несмотря на это, Диана, к концу их первого свидания, была готова его искусать. Он понравился бы ей гораздо больше, если бы сморозил какую-нибудь глупость, повел бы себя, как идиот. Если бы он одел невообразимо безвкусный галстук или у него оказались грязными ногти. Назло ему, ей хотелось быть вульгарной, показать, что она бывалая девица, покорительница мужчин, что она умнее его, но …
Диана не могла даже придумать, каким образом все это можно изобразить, как вывести его из равновесия. Он злил ее сильнее с каждой минутой, и она боролась с желанием развернуться и уйти. Или впиться ему ногтями в лицо.
Костя проводил ее до дверей подъезда и, попрощавшись, посмотрел на нее с таким удивлением, что Диана разревелась от стыда еще на лестнице.
— Теперь он не позвонит, — думала она, открывая дверь в квартиру, — и так мне, дуре, и надо.
Она сама не могла понять, что на нее нашло.
В ванной, умывшись, она посмотрела в зеркало на свою грустную физиономию с покрасневшими глазами и, надо сказать, вполне обоснованно показала себе язык.
Родители куда-то ушли, в доме было пусто и тоскливо. Рыжий перс полукровка — кот по кличке Суффикс, бессовестно дрых в кресле, в гостиной. Бессмысленный, одинокий вечер…
Диана вдруг представила себя старой, немощной, сидящей в кресле с Суффиксом, тоже больным и старым, на коленях. Перед древним, мерцающим полудохлой трубкой, телевизором, в старых шлепанцах и разорванном под мышкой халате… Зрелище было настолько жалкое, что глаза ее начали наполняться слезами, и она чуть не разрыдалась от жалости к самой себе.
Она прошла на кухню, налила себе молока в любимую чайную чашку, ухватила со стола несколько галет, и, в самом мрачном настроении улеглась на диване, у себя в комнате.
Будучи от природы человеком очень не глупым, Диана прекрасно понимала природу своей хандры, или, если уж говорить красиво — сплина. Не было гроша, а тут — алтын. Сравнив Краснова с алтыном, Диана, невольно, улыбнулась.
Желание любить так же естественно человека, как и потребность в воде, еде, сне … Но, при наличии амбиций и маломальского интеллекта, эта потребность значительно труднее удовлетворяется. Диана немного завидовала подругам, которые решили эту проблему одним махом, по крайней мере, в ее физиологическом аспекте.
Еще до развала «Женского Клуба», во время длинных вечерних бесед, она поняла всю недолговечность и «показушность» декларируемой независимости. Путь был один, мало, чем отличающийся от пути бабушек и мам нынешних «эмансипэ» — замужество, дети, работа для проформы (разве можно быть реально независимой при такой зарплате), квартира, машина, дача, внуки… Только на пути мам и бабушек было куда больше трудностей и лишений и, именно поэтому, они всеми силами ограждали своих благополучных дочерей от малейших неприятностей, желая им блага и отбирая у них возможность «сделать» себя, самостоятельно решить свою судьбу.
Замужество было прекрасным выходом из всех сложностей жизни в родительском доме (о будущих, куда более тяжелых сложностях в собственной семейной жизни мало кто из девушек задумывался) и Дианины подруги, словно лемминги, повинующиеся неслышимому сигналу, бросались в брак, как в океан, крепко держась за руку нелюбимого, а, иногда, и малознакомого человека.
Большая любительница и тонкий знаток чужих мужей — Оля Кияшко, наблюдательная и ехидная, в таких случаях всегда говорила с трудно скрываемой брезгливостью: « Мадам торопится сдать щель в эксплуатацию, а я предпочитаю взять член в аренду». Это была своеобразная декларация независимости, но, все-таки, она вызывала у Дианы куда большее понимание, чем Лидочкин Игоречек в роли жизненной опоры.
Кияшко решила свои проблемы совсем другим путем, от которого коробило благовоспитанных подруг, хотя, по утверждению самой Кияшко, они просто завидовали.
— Представь себе, — говорила она Диане, — наши коровы решают выкинуть какой-нибудь номер… Но что скажет муж? Что скажет мама? А, не дай Бог, это станет известно папе? Что подумает обо мне общество? И ей плевать, что у мужа рубашка и трусы в чужой губной помаде через день и он, стоит ей отвернуться, готов поиметь все живое в радиусе километра. Что с того, что ее порядочные мама с папой вот уже пять лет по вечерам целуют друг друга только в щеку и тепла в них не больше, чем в отмороженной заднице? Нет, это не по мне! Я сама буду выбирать того, кого мне трахнуть и горе тому, кто подумает, что может трахнуть меня!"
Диана не переставала удивляться агрессивности подруги и, часто, Олины декламации заставляли ее краснеть. Но семейная жизнь ее соучениц складывалась, в основном, достаточно безрадостно, быстро превращая их в настоящих советских женщин — наделенных от природы необычайной привлекательностью, обреченной на гибель в течение одной пятилетки. Или «пятиёбки», если пользоваться терминологией Кияшко. От потускнения или, говоря иначе, «обабливания», было одно временное лекарство — обеспеченность. Но и оно не спасало — просто это была другая колея, такая же глубокая и более продолжительная, но конечный пункт был предопределен.
Она хотела своего пути, и, в силу природной самоуверенности, считала, что иначе просто быть не может. Выйти замуж — не было проблемой. Было бы желание, а найти более-менее подходящую пару «штанов» — дело техники и двух недель времени. Но, как же быть с мыслями?
Наиболее неохотно человек расстается именно с иллюзиями о самом себе, и Диана не была исключением. Она считала себя сильной, волевой женщиной, имеющей четкие цели в жизни, чуть-чуть карьеристкой (не хватает пробивной силы, чтобы убрать это мешающее «чуть-чуть»), полностью независимой от мужчин и их влияния. Был, правда, один пункт, в котором она чувствовала за собой слабину — оставаясь девственницей она до конца не представляла себе, что такое влияние мужчин и, что значит быть от него независимой.
И Диана придумала себе любовника. Это решало сразу две проблемы: и девственности — постоянного объекта насмешек со стороны более опытных подруг, и незнакомых молодых людей с влажными блудливыми руками, которых ее соученицы специально для нее таскали на все совместные вечеринки. Воображение оказалось отличным помощником, и любовник получился на славу. Тридцатилетний, женатый ученый, чуточку близорукий (очаровательная деталь), но стесняющийся носить очки, высокий, слегка сутулый, влюбленный в нее до беспамятства, счастливый отец двоих детей и жена у него, конечно, холодная стерва.
Сначала Диана хотела придумать тяжело больного ребенка, но сообразила, что перегибает палку, превращая их вымышленный роман в мелодраму. Стерва-жена не дающая ее Андрюше развода — гораздо правдоподобнее. Сообщив Лидочке по секрету, что с девственностью покончено, она была на все сто процентов уверена, что через два дня об этом будут знать все.
Более всего Диану поразило, что все ее замужние подруги ей ужасно позавидовали. Это было так романтично — женатый любовник. За неделю она выслушала столько поздравлений, сколько не получил покойный дорогой Леонид Ильич к своему семидесятилетию. Она даже не подозревала, что чужая половая жизнь может быть для других более интересна, чем своя собственная. К поздравлениям присоединился даже Игореша, и Диана начала подумывать, а не стоит ли ей ждать вызова в деканат и почетной грамоты в связи с столь знаменательным событием.
Только Оля Кияшко осталась совершенно равнодушной и в столовой, глядя на Диану с насмешкой, спрятанной в глубине красивых черных глаз, сказала
— Пиздишь, мать! Голову даю на отсечение, пиздишь, как Троцкий. Если бы твой Андрюша тебя трахнул, или даже, если бы он просто был, я бы это сразу увидела. Это не прыщ, не спрячешь …
— Если бы его не было, его надо было бы выдумать. — Диана понимала, что обмануть не удастся.
— Вот, вот … — закивала Кияшко. — Давай, мать, выдумывай. Хочешь быть, как все?
Как все Диана быть не хотела никогда, но Ольга была права. Ее ложь позволяла ей не выделяться.
Труднее оказалось легенду поддерживать. Народ требовал подробностей, а Диана в деталях не разбиралась и боялась рассказать что-нибудь не то. Ее познания в области, которую ее мама называла «очень опасным занятием», были настолько незначительными, что любой вопрос подруг, мог оказаться роковым. Более того, к ней стали обращаться за советами, а уж тут почва стала совсем зыбкой. Только окутав свои с Андрюшей отношения туманом таинственности, Диана перевела дыхание, а через месяц, чувствуя себя автором «Человеческой комедии», она была уже не рада своей изобретательности. Герой явно старался жить своей собственной жизнью — Диана завралась. Значит «роману» пора было заканчиваться. Диана сыграла трагедию, тщательно скрывая радость избавления от затянувшейся игры, и вновь все стало на круги своя.
Через неделю, в середине октября, наглющая Кияшко, явно не без умысла, познакомила ее с Костей.
В ванной Диану начало трясти. Даже зубы разболелись — так ей пришлось сжать челюсти, чтобы не разрыдаться. Но слезы все же хлынули из глаз, и она со свистом втянула в себя воздух.
Выхода не было. Возле входной двери, на стуле, сидел один из Лукьяновских истуканов. Квадратный, стриженый под «ежик» жлоб, с серыми и безжизненными, как дохлые мыши, глазами.
Второй, с переломанными ушами, вытянутым вверх, словно острый конец яйца, черепом и огромными залысинами, открывающими красную себорейную кожу, занял позицию на кушетке, в дальнем конце гостиной, между двумя, забранными кованой решеткой, окнами.
1 2 3 4 5 6 7 8 9