А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он попытался найти что-то, чем хотя бы временно защититься от начавшихся таранных ударов, но не нашел ничего подходящего.
Одна из труб, опережая все остальные, больно ударила Вулфа в плечо, и он, изогнувшись, рванулся назад, разбрасывая тяжелые мешки в разные стороны. На какое-то время это спасло его, но он понимал, что в конечном счете это ничего не даст – он доберется до стенки клети и будет раздавлен.
В этой темноте Вулф не мог даже воспользоваться револьвером. Фактически ему пришлось спрятать оружие в кобуру, чтобы обеими руками разбрасывать мешки, отступая все дальше я дальше перед извивающимися трубами.
В конце концов он все же достиг стенки. Толщина проволоки исключала всякую мысль о том, чтобы как-то прорваться сквозь нее. Вулф повернулся к стене спиной. Второй ряд труб в этот момент уже добрался до него, прижимая его к стальной сетке. И вдруг их движение прекратилось. Вулф ухватился за верхний ряд, попытавшись задвинуть трубы назад, но они не поддавались.
В этот момент он почувствовал, что температура вокруг повышается. Сначала пришло мягкое тепло, согревшее холодный утренний воздух. Но оно быстро сменилось жаром, жестоким и неумолимым, пышущим, как из открытой печи. Запахло жженым, и Вулф, к своему ужасу, увидел, что ближайшая к его голове труба задымилась. "Боже мой, – подумал он, – Сума применяет свою внутреннюю энергию, чтобы поступить со мной, как с Кэти и Аркуилло!"
Он услышал треск огня, а вслед за этим из трубы рядом с его правой ногой с гудением вырвалось пламя. Одна за другой загорелись остальные трубы, и вскоре огонь полыхал уже на площади размером около двух квадратных метров. Волосы медузы Горгоны стали огненными. А в центре этого пожара – призрачная размытость, как муть в воде, вызванная шевелением гигантского угря. Ясно, что Сума наращивал свою психологическую энергию.
Вулф больше не ставил под сомнение ничего из сказанного Чикой об обществе Черного клинка. Только какой толк от всех этих сведений, если через мгновение ему суждено превратиться в жаркое?
Не имея возможности двигаться, Вулф сконцентрировался. Может быть, Сума и остается невидимым для него большую часть времени, не, очевидно, в те моменты, когда он проявляет свою силу, его можно засечь. И Вулф уловил идущие к нему колебания, как бы психический эквивалент волн, вызываемых охотящейся рыбой; уйдя глубоко в себя, он проследовал к источнику этих колебаний, оказавшись в той точке, где, по его предположению, должен был находиться Сума, стоящий по ту сторону оживших вдруг труб, прячущийся в расщелине и извергающий свой яд.
Огонь трещал и шипел, источая тяжелый, удушливый запах, от которого у Вулфа закладывало нос и першило в горле. Возникала перспектива задохнуться до того, как пламя подступит вплотную.
Вулф усилил свое биополе, разыскивая уплотнение в бархатисто-красной мгле до тех пор, пока не удостоверился, что местонахождение Сумы определено им достаточно верно. Он сунул руку в кобуру, чтобы достать револьвер, но тут он понял, что не может сделать выстрел – пуля рикошетом снесет его собственную голову. Он совершенно четко знал, где спрятался Сума, но без оружия ничего не мог с ним поделать.
Дыхание давалось с трудом, он весь вымок от пота, а пламя подбиралось все ближе. От жара пересохло в горле, резь в глазах сделалась невыносимой. Огонь выжигал последние остатки кислорода, доводя концентрацию углекислого газа до уровня, опасного для жизни. Нечаянно глотнув дыма, Вулф зашелся в кашле.
Засовывая револьвер в кобуру, он задел что-то рукой, а оглянувшись, увидел проходящие по проволочной сетке электропровода. Развернув плечи, Вулф ухватил их обеими руками и изо всех сил стал дергать, пока они не отошли от стенки. Сложив провода вдвое, он сунул их в огонь.
Изоляция расплавилась почти мгновенно, веером рассыпались искры, и на концах проводов показалась оголенная проволока под напряжением. Ни секунды не колеблясь, Вулф начал просовывать провода оголенными концами вперед в просвет между трубами.
Спасаясь от пламени, он стоял, тесно прижавшись спиной к стене клети. Рукам же, держащим провода, стало невыносимо горячо, и он опустил рукава куртки как можно ниже, защищая руки от соприкосновения с огнем.
"Сконцентрируйся, – скомандовал он себе. – Ощути волны от движения, проекцию силы, отследи источник. Просунь провод дальше. Вот так, уже близко, очень близко. А теперь пронзай темень, она ведь извивается, изгибается и дышит, как чудовищный зверь". Зверь тем временем засопел, будто заметил нацелившегося в него Вулфа. Нет, не Вулфа, а потрескивающую энергию на оголенном проводе. "Вот так! Вонзай сюда! В середину, где тьма сгустилась, как чернила..." За рядами полыхающих труб посыпались искры... раздался резкий вопль и... Вспышка звериной ярости, горячий удар, как будто сам прикоснулся к обнаженному проводу...
Выйдя из мысленного контакта, Вулф увидел, что пламя гаснет. И тут сверху обрушился поток воды – сильный жар включил расположенную под потолком автоматическую систему тушения пожара.
Вулф отодвинул в сторону одну трубу, затем вторую, третью. Теперь, когда психическая энергия врага исчезла, это у него получилось без труда. Низвергающаяся сверху вода залила глаза, вымочила до нитки. В то же время она уничтожила густой дым, стелившийся клубами вдоль бетонного пола.
Проделав наконец проход в обгорелых трубах, Вулф выбрался на противоположную сторону. Он ожидал увидеть лежащее на полу тело Сумы, но там никого не оказалось, правда, осталось кое-что.
Вулф наклонился и поднял с пола нечто, на первый взгляд напоминающее миниатюрный стилет. Стерев с него черный пепел, Вулф осмотрел его с одной стороны и с другой. Предмет блестел у него на ладони, омываемый водой. Сунув находку в карман, он обулся и пошел прочь со склада.
Оказавшись снаружи, он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, откашлялся, прочищая легкие. Голова у него закружилась, и он упал. "Дышать! – приказал он себе. – Дышать!"
Смерть прошла совсем рядом, обдав могильным холодом.
Он встал, сделал несколько шагов и уселся на один из массивных чугунных стояков для привязывания канатов, расположенных вдоль прогнившего деревянного причала. Облизнув пересохшие губы, он почувствовал, как на языке растворяется соль. И тут вспомнилось далекое...
Вот он, совсем юный, чувствует языком соленый налет на своей коже. Он не спит, хотя его разум, защищая его, будет считать все это сном.
Вулф смотрит сквозь вход в вигвам Белого Лука. Он видит профиль деда, а над ним лестницу, изготовленную им же самим из пеньки, сухожилий и стрел Белого Лука. Он видит свою мать, сидящую на корточках рядом с Белым Луком. Она положила ладонь ему на руку и что-то говорит, а может, читает молитву или заклинание.
За спиной у себя Вулф ощущает слабое движение массы людей, собравшихся на равнине. Солнце почти зашло, и в сухой траве ни ветерочка. Небо над головой такое прозрачно-синее, что на глаза наворачиваются слезы. А затем последний луч кроваво-красного заката проникает в вигвам, и на какое-то время кожа Белого Лука становится такой же смуглой и красновато-коричневой, как в юности.
Вулф смотрит, а солнце тем временем заходит за вершины гор и освещение из кроваво-красного становится опалово-молочным. По мере изменения освещения восковая бледность вновь растекается по лицу Белого Лука. Вулф начинает дрожать и где-то глубоко внутри себя ощущает вибрацию, звук, наподобие того, который слышен сразу после пуска стрелы, когда с тетивы резко спадает напряжение.
И тут наступает нечто очень странное, то, что разум Вулфа хочет забыть, момент, вынесенный на поверхность сознания только благодаря его мимолетному интуитивному знакомству с разновидностью смерти. Время словно застыло, птицы перестали петь, сверчки стрекотать, мухи жужжать. Темнеть тоже перестало.
В этот момент все остановилось. И все же дух Вулфа покинул его тело, будто его что-то влекло. Он летел так, как рассказывала ему мать, летел в метафизическом мире своего деда-шамана.
Внутри вигвама он видел мать, застывшую между двумя вдохами. Ее сердце остановилось и ждало, когда завершится этот магический перерыв, чтобы снова забиться. В своем бестелесном состоянии Вулф видел деда таким, каков он был в тот момент, – скелет, увенчанный оскаленным черепом, и больше ничего. Теперь Вулф понимал, что дед умер. Он был в таком ужасе, что на какой-то миг ему показалось, будто он сам умирает, и попытался повернуться и выбежать вон, но у него ничего не получилось. Как попавшая в паутину муха, он не мог покинуть берег странной и чуждой земли, на который оказался выброшенным.
Затем разумом он "услышал", как голос деда велит ему действовать. Он взял великолепный дедовский лук и, вставив в него последнюю стрелу, поднял его в направлении отверстия в крыше вигвама.
Он натянул лук до предела и в этот момент увидел, как Белый Лук, сильный и крепкий, взбирается вверх по лестнице-мосту. Дед не смотрел на него, он слишком был занят восхождением, опасным из-за остроты стрел, образующих перекладины моста.
Достигнув вершины лестницы, дед поднял руку ладонью от себя, и Вулф пустил стрелу. Она устремилась вверх, и, когда пролетала мимо Белого Лука, тот протянул руку, ухватился за нее, и она увлекла его за собой.
Вулф встал прямо под отверстием. Его дед взмыл в синее небо, как ястреб, о котором он рассказывал. Он поднимался все выше и выше, пока не растворился в небесном просторе.
В то же мгновение огромный дедовский лук исчез, и Вулф услышал голос деда: "Путь прям, а мост, ведущий к жизни, узок, и мало кому удается пройти по нему".
– Вулф!
Он моргнул, открыл глаза и увидел перед собой озабоченное лицо Чики.
– С вами все в порядке?
Этот вопрос вначале удивил его, но потом он обнаружил, что его трясет, а из глаз текут слезы. Он подумал о Белом Луке, который так хотел, чтобы его внук последовал за ним по метафизическому пути, и который, заглянув однажды в глаза внука, заметил таящуюся там искру дарованной свыше силы. "Ты осилил этот путь благодаря себе самому, благодаря тому, что внутри тебя, – сказал ему Белый Лук. – Познай себя, Вулф. Придет время, и тебе это пригодится". Так значит, он знал, что произойдет, значит, предвидел будущее. И Вулф тоже знал об этом будущем, но для его юного разума это знание оказалось слишком большим и пугающим, чтобы задумываться о нем. Потому-то он отключился, внушив себе, что уснул в момент смерти своего деда...
– Глупо было вот так прямо, очертя голову, бросаться за Сумой, – упрекнула Чика. – Один на один, без моей помощи, он мог убить вас.
Вулф смотрел на нее, ничего не понимая в ничего не слыша. Но вот оцепенение прошло, и все происшедшее стало казаться пригрезившимся кошмаром.
Он поднялся на ноги, чувствуя, как силы возвращаются к нему.
– Я понимаю, – сказал он наконец.
– Что?
– Понимаю, почему вы здесь и почему общество Черного клинка идет за мной по пятам. Все понимаю.

Вашингтон – Токио

Всякий раз, когда Торнберг Конрад III ездил в клинику "Грин бранчес", находящуюся в Арлингтоне, штат Виргиния, он брал с собой жену Тиффани.
В этой клинике у Торнберга появилось особое чувство времени и понимание своего предназначения, он вспоминал здесь свою жизнь и отдельные мелочи, которые ранее проходили незамеченными. Сюда он приезжал трижды каждую неделю в обстановке строгой секретности, а если кто и видел, что он посещает клинику, то, само собой разумеется, считал, что Торнбергу в его солидном возрасте и при его активном образе жизни просто необходимо основательное медицинское обследование с помощью всяких электронных приборов. И они не очень-то ошибались, но лишь только в одном своем предположении.
Действительно, Торнберга обследовали там с помощью всяких приборов, но не на предмет выявления возможного атеросклероза, хронического повышенного давления, подагры, отеков и прочих бесчисленных болезней, обычно присущих пожилым людям. Когда врачи снимали электрокардиограммы или электроэнцефалограммы, они вовсе не ставили перед собой задачу выявить признаки надвигающейся старости, а хотели определить нечто совсем противоположное.
Дело в том, что Торнберг являлся владельцем клиники "Грин бранчес". Он приобрел ее в собственность лет пятнадцать назад, когда она представляла собой научно-исследовательский онкологический центр, существовавший на взносы и пожертвования спонсоров, так как субсидии от федерального правительства и от разных других государственных учреждений были мизерными, да и те приходилось выколачивать с трудом. К сожалению, директор центра не обладал задатками ловкого пробивного деляги, каковым ему следовало бы быть, и для клиники настали тяжелые времена.
Купив клинику, Торнберг первым делом просмотрел личные дела всех научных и технических сотрудников, работавших там, и решил, кого оставить, а с кем распрощаться. Затем он начал приглашать на работу специалистов, хорошо знающих биологические науки – эндокринологию, геронтологию и генетику, – чтобы создать работоспособный коллектив врачей-исследователей. Теперь перед клиникой "Грин бранчес" стояла лишь одна-единственная задача: увеличить продолжительность жизни Торнберга Конрада III.
На это дело Торнберг денег не жалел. Но простачком он не был и не гонялся за всякими сумасбродными проходимцами, обещающими раскрыть секреты вечной молодости. Он очень хорошо разбирался в биологии и умело отделял зерна от плевел, в результате чего коллектив исследователей, собранный в его клинике, занимался самыми актуальными и новейшими направлениями в физиологических науках.
Одно время ученые клиники чрезвычайно обрадовались, добившись в результате лабораторных работ определенных успехов по культивированию синтезированного человеческого гормона, схожего с искусственным инсулином "фактор-1". Это сложное соединение протеина, как поначалу показалось, способствовало восстановлению мускульного тонуса и омоложению внутренних органов у пожилых людей. Результатом шестимесячного курса лечения синтетическими гормонами стало то, что стрелка "часов жизни" пациентов как бы повернулась вспять и они ушли на целых двадцать лет в прошлое.
А затем начали проявляться побочные эффекты: инфаркты, диабеты, почечная недостаточность и даже странное и диспропорциональное увеличение рук и лица. Тогда врачи-исследователи изменили технологию получения искусственного инсулина типа "фактор-1", что стало сдерживать развитие побочных явлений.
И вот теперь, когда Торнберг вошёл в прохладный, затененный зеленым стеклом и отделанный мрамором вестибюль клиники, он снова почувствовал тлетворный запах смерти, который проникал всюду. Сам воздух, казалось, загустел и стал походить на атмосферу индустриального города. В клинике смердело, словно на поле боя или в какой-то скотобойне.
Торнберг заметил, как раздуваются прекрасные ноздри Тиффани, как тяжело и быстро вздымается ее грудь.
– Минувшей ночью мне снилось это место, – сказала она. – Знаешь ли, милый, мне всегда снятся сны накануне приезда сюда. Как ты думаешь, что бы это значило?
– Понятия не имею, – ответил Торнберг, поздоровавшись кивком головы с охранниками, сидящими позади высокого пугающе черного деревянного помоста. Они знали его в лицо не только потому, что он частенько наведывался сюда, но и потому, что он лично принимал их на работу, как, впрочем, и всех других сотрудников клиники.
– А какой сон?
– Будто я совсем голая, – стала рассказывать Тиффани. – Я всегда в своих снах бываю голой, когда мне снится клиника. Двое мужчин в белых халатах вкололи мне физиологический раствор, и вскоре я превратилась в лягушку, обыкновенную зеленую лягушку, сидящую и квакающую на огромном листе водяной лилии.
– Хочешь знать, что это такое?
В этот момент автоматически открылись двери крайнего лифта с левой стороны, и Торнберг, взяв под руку Тиффани, ввел ее в кабину. Двери автоматически закрылись, и, хотя Торнберг даже не нажал кнопку, лифт доставил их вниз, на глубину трехэтажного здания, к скальному основанию местности.
– Нет, еще не все, – продолжала рассказывать Тиффани. – Там и ты тоже был – этакий маленький розовый мальчик на кривых ножках. Я увидела тебя, и у меня язык стрелой вылетел изо рта, ну ты знаешь, такой длинный, тонкий, какой обычно бывает у лягушек, я поймала комара и слопала его. Он нажрался крови, а я догадалась, что он укусил тебя и это твоя кровь, поэтому я напилась твоей крови и еще подумала, а не сделаюсь ли я от этого плотоядным существом (Тиффани была ревностной вегетарианкой). Сон, конечно, не из приятных. А после этого мне это место больше не снилось.
– Прости меня, дорогая, – отреагировал Торнберг, похлопывая жену по ее прекрасной руке, – но, прежде чем ты узнаешь, в чем тут дело, все это кончится.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74