А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Почти все, за исключением преподобного Т. М. Уиллина, заходили в кабачок хотя бы раз в неделю. Детишкам же нравится спать в чужих домах и есть за столом у соседа: в таких случаях они прилично себя ведут и полны гордости. Вот и обитатели городка так же гордились, когда сидели за столиками в кабачке. Перед тем, как пойти к мисс Амелии, они мылись и очень вежливо скребли подошвами о порог, входя внутрь. И там хотя бы на несколько часов горькое знание того, что стоишь ты в этом мире немного, могло притихнуть.
Особую пользу приносил кабачок холостякам, неудачникам и чахоточным. И вот здесь следует заметить, что имелись все причины подозревать: Братишка Лаймон болел чахоткой. Сама яркость его серых глаз, настойчивость, разговорчивость, сам его кашель – все это были верные признаки. Помимо этого, есть поверье, что между горбатой спиной и чахоткой существует какая-то связь. Но стоило лишь намекнуть об этом мисс Амелии, как она впадала в неистовство: отрицала симптомы с горькой яростью, а сама втихомолку потчевала Братишку Лаймона горячими компрессами на грудь, «Средством от Крупа» и тому подобным. А в ту зиму кашель у горбуна стал еще хуже, и время от времени даже в холодный день покрывался он тяжелым потом. Однако и это не мешало ему липнуть к Марвину Мэйси.
С утра пораньше он уходил из дому, шел к задней двери домишки миссис Хэйл и там все ждал, ждал и ждал – Марвин Мэйси не любил просыпаться рано. Горбун стоял под окнами и тихонько звал. Голосок у него был, как у тех детишек, что сидят терпеливо на корточках перед крохотными норками в земле, где, как они верят, должны жить жуки-скакуны, ковыряются в них соломинками от веников и зовут – жалобно так: «Жук-скакун, жук-скакун, улетай на небо, там твои детки кушают конфетки. Жучиха-скакуниха, жучиха-скакуниха, выходи на белый свет, дом твой горит, деткам выйти велит». Вот таким вот голоском – печальным, льстивым и обреченным – звал каждое утро горбун Марвина Мэйси по имени. Когда Марвин Мэйси наконец выходил на белый свет, Братишка Лаймон плелся за ним по всему городу, а иногда они вместе пропадали на целый день в болотах.
Мисс Амелия же продолжала делать самое худшее в своей жизни – идти по нескольким дорожкам сразу. Когда Братишка Лаймон уходил из дома, она не звала его обратно, а только стояла посреди дороги и смотрела потерянно вслед, пока он не скрывался из виду. Почти каждый день Марвин Мэйси заявлялся вместе с горбуном к обеду и ел за ее столом. Мисс Амелия открывала консервированные персики и стол хорошо накрывала – ветчина или курица, большие миски жареной мамалыги, зимний горошек. Это правда, что как-то раз мисс Амелия попыталась Марвина Мэйси отравить – но произошла ошибка, тарелки перепутали, и отравленное блюдо она съела сама. Это дало о себе знать быстро – еда чуточку горчила, и в тот день мисс Амелия обед так и не доела. Только сидела, откинувшись на спинку стула, щупала мускулы и поглядывала на Марвина Мэйси.
Каждый вечер Марвин Мэйси приходил в кабачок и усаживался за самый лучший и большой стол – тот, что стоял в центре комнаты. Братишка Лаймон приносил ему выпить, за что тот не платил ни цента. Марвин Мэйси же отмахивался от горбуна, как от гнуса болотного, и не только благодарности никакой не выказывал за подобные услуги, но если горбун попадался ему под ноги, бывало, смазывал его тыльной стороной ладони или говорил: «Пошел вон, Калека, – я тебе волосенки-то пообщипаю». Когда такое случалось, мисс Амелия выходила из-за прилавка и приближалась к Марвину Мэйси очень медленно, стиснув кулаки, а ее странненькое красное платье нелепо хлопало по костлявым коленям. Марвин Мэйси тогда тоже сжимал кулаки, и ходили они долго и грозно друг вокруг дружки. Однако, хоть все и глядели на них во все глаза, затаив дыхание, ничего из этого не выходило. Ибо время драки еще не созрело.
И еще одна причина есть, по которой ту зиму помнят до сих пор и по-прежнему говорят о ней. Великая вещь случилась тогда. Проснулись люди второго января и увидели, что весь мир вокруг совершенно преобразился. Маленькие дети несмышленые в окна выглянули и пришли в такое замешательство, что расплакались. Старики в память заглядывали, но ничего подобного такому явлению в этой местности не припоминали. Ибо в одну ночь – снег выпал. В самые темные часы после полуночи на городок начали падать смутные снежные хлопья. К заре всю землю покрыло, и странным снегом этим занесло рубиновые окна церквушки и выбелило крыши. От снега весь городок стал каким-то искаженным и промозглым. Двухкомнатные хибарки фабричных оказались грязными, кособокими и вообще, казалось, готовы были рухнуть; всЈ почему-то потемнело и съежилось. Но сам снег – в нем светилась такая красота, которой люди здесь раньше не видали. Он не был белым, каким его представляют себе северяне; он играл мягкими оттенками голубого и серебристого, а небо казалось нежно, серебристо серым. А сонная тишь падающего снега – когда еще городок бывал так безмолвен?
Люди отозвались на снегопад по-разному. Мисс Амелия, выглянув в окно, задумчиво пошевелила босыми пальцами и собрала потуже на шее воротник ночнушки. Она постояла у окна какое-то время, а затем принялась закрывать ставни и запирать все окна в доме. Закрыла всЈ, зажгла все лампы и сурово уселась за стол с миской жареной овсянки. Причина была не в том, что мисс Амелия испугалась снегопада. Просто она не могла сразу высказать свое мнение об этом новом событии, а если она точно и определенно не понимала, что по этому поводу думает (как бывало почти всегда), то предпочитала не обращать на него вообще никакого внимания. За всю ее жизнь снег не падал в этих местах ни разу, и она никогда и никак о нем прежде не задумывалась. Но если бы она признала этот снегопад, пришлось бы принимать какое-то решение, а в те дни смуты в ее жизни и так хватало. Поэтому она мыкалась по мрачному дому, освещенному лампами, и делала вид, что ничего не происходит. Братишка Лаймон, напротив, подскакивал в дичайшем возбуждении, и когда мисс Амелия отвернулась, чтобы положить ему в тарелку завтрак, тихонько выскользнул наружу.
А Марвин Мэйси снегопад присвоил. Он сказал, что знает снег, видел его в Атланте, и по тому, как он расхаживал в тот день по городку, можно было подумать, что он – хозяин всех снежинок до единой. Он глумился над детишками, которые робко выползали из домов, набирали горстями снег и пробовали его на вкус. По дороге с бешеным лицом промчался преподобный Уиллин – он напряженно думал, пытаясь вплести снегопад в свою воскресную проповедь. А большинство людей оробели и радовались этому чуду; они беседовали между собой приглушенно и говорили «спасибо» и «пожалуйста» чаще, чем нужно. Несколько слабаков, конечно, потеряли силу духа и наклюкались, но таких было немного. Для всех это был большой повод, и многие считали деньги и собирались в тот вечер в кабачок.
Братишка Лаймон бродил за Марвином Мэйси весь день, лишь подкрепляя его заявку на снег. Он изумлялся, что снег не падает, как дождь, рассматривал сонно и нежно падавшие хлопья, пока у него не закружилась голова, и он не начал спотыкаться. А как он гордился собой, нежась в славе Марвина Мэйси, – такова она была, что многие не могли удержаться и окликали Братишку Лаймона:
– «Ого! – сказала муха на ступице колесницы. – Да от нас пыль столбом».
Мисс Амелия обед подавать в тот день не собиралась. Но когда в шесть часов на веранде раздались шаги, переднюю дверь все же осторожно приоткрыла. Там стоял Генри Форд Кримп, и хотя еды не было, она впустила его, усадила за стол и дала выпить. И другие пришли. Вечер был синий, резкий, снег уже не падал, но с сосняков дул ветер и сметал с земли хрупкие буранчики. Братишка Лаймон вернулся уже после темна, а с ним и Марвин Мэйси, и в руках у него были жестяной чемодан и гитара.
– Уезжать собрался? – быстро спросила мисс Амелия.
Сначала Марвин Мэйси согрелся у печки. Потом уселся за свой столик и тщательно заточил небольшую щепочку. Поковырялся в зубах, то и дело извлекая щепочку, разглядывая ее и вытирая кончик о рубаху. Ответить он даже не побеспокоился.
Горбун посматривал на мисс Амелию за прилавком. В лице его не было больше никакой мольбы – напротив, он казался очень уверенным в себе. Руки заложил за спину, уши на голове торчали довольно самонадеянно. Щеки его разрумянились, глаза сверкали, а одежда вымокла насквозь.
– Марвин Мэйси немного погостит у нас, – сказал он.
Мисс Амелия и слова поперек не сказала. Лишь вышла из-за прилавка постоять над печкой, точно от такого известия ей стало очень холодно. Не скромно грела она себе спину, как прилюдно делает большинство женщин – подняв юбки лишь на дюйм-другой. Ни грана скромности не было в мисс Амелии, и часто казалось: она забывает, что комнате – мужчины. Вот и теперь красное платье она поддернула довольно высоко сзади, когда стояла и грелась, поэтому всем, кому хотелось, открылась часть сильной волосатой ляжки. Голову она склонила на одну сторону и заговорила сама с собой, кивая и морща лоб, и в голосе ее звучали обвинение и упрек, хотя слов было не разобрать. А горбун с Марвином Мэйси тем временем отправились наверх, в гостиную со степной травой, с двумя швейными машинками, в уединенные комнаты, где мисс Амелия прожила всю свою жизнь. В кабачке было слышно, как они грохочут, раскладывая вещи Марвина Мэйси и устраивая его поудобнее.
Так вот Марвин Мэйси и навязался в дом мисс Амелии. Сначала Братишка Лаймон, уступивший ему свою комнату, спал на диване в гостиной. Но снегопад плохо на него подействовал – он сильно простыл, простуда перешла в зимнюю ангину, поэтому мисс Амелия уложила его на свою кровать. Диван в гостиной оказался для нее слишком короток, ноги свешивались с края, и она частенько скатывалась на пол. Наверное, от такой нехватки сна в голове у нее помутилось – что бы ни замысливала она против Марвина Мэйси, все обращалось на нее же. Попадала в собственные силки и оказывалась в одном жалком положении за другим. Но Марвина Мэйси из дому не выгоняла, поскольку боялась, что останется совсем одна. Пожив хоть раз с другим человеком, мука смертная – жить одному. Безмолвие комнаты в отсветах очага, когда вдруг перестают тикать часы, нервные тени в пустом доме – уж лучше пустить на постой смертного врага, чем этот ужас одинокого житья.
Снег продержался недолго. Вышло солнце, и за два дня городок стал, как прежде. Мисс Амелия дома не открывала, пока не стаяла последняя снежинка. А потом устроила большую уборку, проветрила все на солнышке. Но до этого первым делом, выйдя снова во двор, привязала она веревку к самой толстой ветке персидской сирени, а к концу веревки привязала джутовый мешок, набитый песком. Такую вот боксерскую грушу себе сделала и с того дня каждое утро выходила во двор упражняться. Дралась-то она и так отлично – в ногах тяжеловата, но разные гадкие захваты и приемы, что знала она, это покрывали.
В мисс Амелии, как уже говорилось, росту было шесть футов два дюйма. Марвин Мэйси – на дюйм короче. По весу они были примерно равны – оба около ста шестидесяти фунтов. Преимущество Марвина Мэйси было в лукавстве всех его движений и крепости груди. На самом деле, если снаружи посмотреть, у него-то шансов, в общем, было больше. Однако почти все в городке ставили на мисс Амелию; едва ли нашелся бы человек, кто решится поспорить на Марвина Мэйси. В городке помнили большую драку между мисс Амелией и адвокатом из Форкс-Фоллз, который пытался ее надуть. Здоровенный рослый парняга был, но когда она с ним покончила, жив был лишь на четверть. И не только своим боксерским талантом она всех поражала – она лишала противника силы духа, корча ужасные рожи и издавая яростные вопли, так что даже у зрителей иногда душа в пятки уходила. Храброй была, настойчиво молотила по утрам свою грушу, да и правда сейчас была на ее стороне. Поэтому люди в нее верили и ждали. Конечно, день боя никто не назначал. Просто знаки слишком ясные, чтобы их проглядеть.
А горбун в это время расхаживал везде с личиком сморщенным и довольным. Ведь умно и тонко это он между ними кашу заварил. Постоянно Марвина Мэйси за штанину дергал, чтобы к себе внимание привлечь. А иногда и за мисс Амелией по пятам шлендал – да только чтобы посмеяться над ее неуклюжей походкой длинноногой; глаза к переносице скашивал, все движения ее копировал так, чтоб выглядела уродиной. И нечто настолько кошмарное во всем этом сквозило, что даже самым глупым посетителям кабачка, Мерли Райану, к примеру, смеяться было не с руки. Один Марвин Мэйси левым углом рта скалился да хмыкал. Мисс Амелия же, когда такое случалось, разрывалась между двумя чувствами. Глядела на горбуна с бессильным гнетущим упреком – а потом поворачивалась к Марвину Мэйси, стискивая зубы.
– Кишки порвешь! – резко говорила она.
А Марвин Мэйси на это лишь гитару свою брал с пола, где та валялась под стулом. Голос у него был влажный, склизкий, поскольку во рту всегда собиралось много слюны. И песенки, что пел он, скользили из горла медленно, гладкими угрями. Сильными пальцами он перебирал струны – изысканно и умело, а что бы ни пел – все и соблазняло, и раздражало. Такого обычно мисс Амелия вынести уже не могла.
– Кишки порвешь! – повторяла она, срываясь на крик.
Да только у Марвина Мэйси всегда был готов для нее ответ. Он накрывал ладонью струны, дрожащие отзвуки пригасить, и отвечал медленно, уверенно и нагло:
– Вопи-вопи. Все на тебя же и отскакивает. Гавкай!
И мисс Амелия лишь стояла перед ним беспомощно, поскольку никто еще пути из такой ловушки не изобрел. Не могла она криком ругаться так, чтобы на нее все отскакивало. Обставил он ее, ничего тут не поделаешь.
Так вот все и тянулось. Что по ночам между ними происходило в верхних комнатах – никому не ведомо. Но в кабачок каждый вечер все больше и больше народу набивалось. Еще один столик пришлось внести. Даже Отшельник – полоумный по имени Рэйнер Смит, ударившийся в болота много лет назад, – прознал что-то о таком положении дел и вышел как-то ночью поглядеть в окна да поразмыслить над сборищем в этом ярком кабачке. А самое главное наступало каждый вечер, когда мисс Амелия и Марвин Мэйси сжимали кулаки, все подбирались и друг на друга яростно зыркали. Причем не после ссоры какой-то особенной такое начиналось, а таинственно накапливалось само по себе, точно каждого подхлестывало природное чутье. В кабачке тогда становилось очень тихо – так тихо, что слышно, как шуршит сквознячок в бумажных розах. И каждую ночь стояли они к драке наизготовку чуть дольше, чем в предыдущую.
Драка случилась на День Сурка – а это второе февраля. Погода установилась благоприятная – ни дождя, ни солнышка, и температура средняя. Несколько признаков указывали на то, что день настал, и к десяти утра новости расползлись по всей округе. С утра пораньше мисс Амелия вышла во двор и срезала мешок с ветки. Марвин Мэйси сидел на задних ступеньках, зажав в коленях жестяную банку свиного сала, и аккуратно натирал себе руки-ноги. А над городишком летал ястреб с кровавой грудью и два круга над домом мисс Амелии нарезал. Столы из кабачка вынесли на заднюю веранду, чтобы освободить всю большую комнату для драки. Все знаки сходились. И мисс Амелия, и Марвин Мэйси съели на обед по четыре тарелки ростбифа с кровью, а днем прилегли оба – сил набраться. Марвин Мэйси отдыхал в большой комнате наверху, мисс Амелия на скамейке в конторе растянулась. По белому окостеневшему лицу видать было, какая мука ей – лежать неподвижно и ничего не делать, но лежала она тихо, точно покойница, глаза закрыла и руки сложила крестом на груди.
А Братишке Лаймону денек выдался беспокойный, и все личико его от возбуждения осунулось. Сварганил он себе обед и пошел сурка искать – а через час вернулся, обед съевши, и сказал, что сурок свою тень увидал, поэтому плохой погоды не избежать. Потом же, коль скоро мисс Амелия и Марвин Мэйси лежали и силы копили, а он оказался предоставлен сам себе, пришло ему в голову покрасить переднюю веранду. Дом, между тем, не красили много лет – на самом деле, бог знает, красили ли его вообще когда-нибудь. Потыкался Братишка Лаймон туда-сюда и вскорости выкрасил половину пола на веранде в веселенький ярко-зеленый цвет. Да только работал он спустя рукава и только сам весь краской перемазался. Но и тут не удивительно, что даже пол не закончил – на стенки перешел, покуда хватало роста, а потом ящик подставил и еще с фут захватил. Когда же краска у него вышла, вся правая сторона пола стала ярко-зеленой и стенки неровный кусок. Да так Братишка Лаймон работу свою и бросил.
Что-то ребяческое было в том, как он остался доволен своей работой. И вот в этом отношении следует упомянуть одну любопытную штуку. Ни единый человек, даже сама мисс Амелия, не знал, столько горбуну лет.
1 2 3 4 5 6 7 8