А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Джейн, по его мнению, блистала ангельской красотой – в белом платье, расшитом желтыми маргаритками и зелеными листьями, с пышными рукавами, схваченными золотыми шнурками. Елизавета про себя досадовала – она считала, что белый цвет не идет дочери, делая ее чересчур бледной. Джейн лишь недавно исполнилось пятнадцать – а выглядела она и того моложе. Ее черные вьющиеся волосы струились из-под черной бархатной, расшитой золотом девичьей шапочки в форме сердечка. Эта шапочка символизировала девственность – завтра она уже будет считаться взрослой женщиной...Но Елизавета избегала этих мыслей. Ее родная сестра Джейн, вышедшая замуж за Джозефа Купера Лондонского, в январе умерла родами, а ее сестра-близняшка Руфь умерла при таких же обстоятельствах пятнадцать лет тому назад... И хотя Нанетта утверждала, что в подобных несчастьях повинны неумелые повитухи и нездоровая атмосфера города, с ней мало кто соглашался. Быть женщиной – очень опасное занятие. Беременная Елизавета чувствовала себя очень скверно – страдала от несварения желудка и изжоги. А нынче, затянутая в богато расшитый корсет, чувствовала себя и вовсе из рук вон плохо. Платье ее было из черного модного шелка с высоким воротником в стиле Медичи, выбранным специально, чтобы оттенить блеск фамильной драгоценности Морлэндов – бесценного ожерелья из черного жемчуга. Но, тем не менее, это было много удобнее, нежели круглый плоеный жесткий воротник, особенно модный сейчас...Праздник удался на славу, со множеством развлечений – тут были и акробаты, и жонглеры, и маленький оркестр, и певцы. Затем все с удовольствием посмотрели аллегорическую пантомиму. Потом начались танцы. Иезекия протанцевал гальярду со своей миниатюрной женой – а потом Джейн, словно затем, чтобы продемонстрировать всем, как она мала и изящна, прошлась в танце с гигантом Джоном, а потом с Джэном, который, хотя и не мог тягаться с кузеном, все же был значительно выше среднего роста. Потом Джон пригласил на танец Мэри Сеймур, чья фарфоровая бледность уступила место ярчайшему румянцу. Иезекия танцевал с Нанеттой, а Джэн бережно вывел и круг танцующих Елизавету. Тесная дружба между Джоном и Джэном заставила ее, наконец, преодолеть давнюю неприязнь к юноше – она вынуждена была признать, что ее антипатия, в сущности, ни на чем не основана: он был с ней неизменно учтив и ни разу ничем не оскорбил ее чувств. Хотя он, с его черными кудрями и вьющейся густой бородой, завитками и блеском напоминающей каракуль, озорными темно-синими глазами и ровными белыми зубами, которые гак часто обнажались в улыбке, был все же чересчур проказлив – и Елизавета ощущала в общении с ним некоторую неловкость. Он также был в черном бархатном камзоле, расшитом небесно-голубым шелком, в черной же бархатной шляпе, на тулье которой красовались сверкающие сапфиры – а шею его стягивал очень высокий шелковый воротник, не дававший возможности наклонить голову: он глядел на Елизавету сверху вниз сквозь густейшие черные ресницы, и это было несколько вызывающе. Елизавета искренне обрадовалась, когда танец окончился – она смогла, наконец, перевести дух и присесть рядом с сестрой.Последняя оставшаяся в живых сестра Елизаветы – близняшка покойной Джейн, Мэри, приехала на свадьбу со своим супругом Томом Беннеттом и единственным сыном Даниэлом. Мальчику исполнилось уже шестнадцать лет, и он должен был унаследовать усадьбу Хар Уоррен после смерти отца Елизаветы и Мэри, старого Люка Морлэнда. Этот день был не за горами – старику уже стукнуло шестьдесят пять, и хотя Морлэнды были долгожителями, он частенько покашливал и задыхался. Елизавета была старше Мэри, но старый Люк передавал поместье Мэри, так как считал, что дети Елизаветы и так достаточно обеспечены. К тому же Даниэл воспитывался в Хар Уоррене, а его отец, Том Беннетт, до женитьбы на Мэри служил там управляющим.Беседуя с Мэри, Елизавета увидела, что Пол, увлеченный разговором с Томом Беннеттом, ведет его в комнату управляющего. Он, видимо, хотел побеседовать с ним без свидетелей – и Елизавета тотчас же мысленно прикинула, каков может быть исход их переговоров. Несомненно, речь пойдет о браке. Пол, как она знала, всеми силами старался прибрать к рукам как можно больше земель, сделав их собственностью Морлэндов – и его всегда бесило, что старый Люк завещал Хар Уоррен сыну Мэри, а не Елизавете.Даниэл Беннетт идеально подходил в качестве жениха. Для кого? Нет, только не для Леттис – у Пола на ее счет были куда более грандиозные планы, поэтому-то ее и отослали ко двору. Хар Уоррен и мальчик Беннеттов – нет, этого слишком мало для гордячки Леттис. Ну, тогда Мэри. Елизавета улыбнулась своей догадке. Пол, разумеется, преподнесет ей свое решение как величайшую новость, надеясь поразить и изумить ее – но, увы, до сих пор ему ни разу не удалось удивить жену... Но, конечно же, ей будет приятно. Настало время выдать Мэри замуж – она была чересчур энергична и горда, чтобы прозябать в девичьей. Елизавета будет только рада, если ее дочь – дочь, более других детей походящая на мать – поедет на ее родину.
Уже через месяц после свадьбы Джейн установилась чудесная теплая погода. В доме стало удивительно тихо после того, как разъехались все девочки – Джейн жила теперь в своем новом доме, а Мэри отправилась в Хар Уоррен с тетей и дядей, и, конечно же, с женихом – чтобы получше ознакомиться с обычаями их дома. Было так тепло, что показались, наконец, первые весенние цветы. В первый по-настоящему теплый день Елизавета вышла в парк в сопровождении служанок и сидела там, лениво плетя кружево. Она отправила одну из девушек в дом за лимонадом – и тут появился Джон, вернувшийся с ранней охоты.– Доброй была охота? – спросила она, отталкивая любопытную морду Китры, тотчас же ткнувшуюся в ее рукоделие.– Да, насколько можно вообще называть охоту доброй... Джэн подстрелил, наконец, красавца оленя, за которым так долго гонялся – и теперь страшно беспокоится за Фэнд: у собаки на боку небольшая рана – олень, защищаясь, поддел-таки ее рогом.– Послушай, дорогой, – рассудительно сказала Елизавета, – олени ведь обгрызают, кору с плодовых деревьев и губят сады.Джон улыбнулся:– Ты совсем как тетя Нэн. Но все равно они имеют право жить! Мэри говорила...– Мэри Сеймур ездила на охоту вместе с вами?– Да, и Мэри, и тетя Нэн. Ну, еще могу понять тетю Нэн – она сильная духом женщина, но Мэри... Она так же, как и я, не любит убивать оленей. Ну, я-то, понятно, выполняю свой мужской долг – добываю мясо для семьи... А что понесло в лес Мэри – убей, не пойму!Елизавета внимательно поглядела на него. Нет, он и вправду ничего не понимает, подумала она. Покуда она размышляла, что бы ему ответить, Джон опустился на траву у ее ног и улыбнулся ей, щурясь от солнца.– Что это ты господинишь? Твои руки не знают покоя – ты все время чем-то занята...– Это просто кружево, мальчик. Для детской рубашечки. – Она невольно вздохнула, а Джон на мгновение прижался лицом к ее коленям с искренним сочувствием. Она продолжала: – Скорее бы шло время – через два-три месяца я снова смогу выезжать с тобой верхом. Ты не понимаешь вполне своего счастья, Джон, – ты мужчина, и ты свободен...Он поднял на нее глаза, и она поняла, как ее слова расстроили его.– Мой отец... – начал было Джон, но благоразумно замолчал. – Да, я знаю, – овладев собой, произнес он. – Всякий раз, когда я выезжаю верхом, я знаю, что это величайшая радость – и от всего сердца благодарю Господа и Пресвятую Деву. Мне больно видеть, что ты словно в темнице, как пленница, осужденная вот так... – продолжать он не мог. Елизавета всем сердцем услышала то, что сын не посмел произнести вслух: «Быть пленницей отцовской похоти». Мальчик отчаянно ненавидел за это отца – ведь не было в этом прямой необходимости: он вполне мог удовлетвориться теми детьми, которых она уже родила ему, и оставить ее в покое. Лицо Джона словно потемнело от этих мучительных мыслей.Елизавета изумленно глядела на сына. Он скорбел о ее утраченной свободе вместе с ней. Он восставал против законного права отца на ее тело – это было нечестиво, странно, преступно, и вместе с тем ее это почему-то радовало. Как он красив, думала она, глядя на него сверху вниз, и ему так идет этот медово-золотистый загар... Ей нравились тени от ресниц, падающие на щеки, когда он глубоко задумывался, опуская глаза, и губы, изогнутые, словно лук, – нежные и одновременно по-мужски твердые... Ей нравилось, как солнце играет на его длинных ржаных волосах, оставляющих открытым чистый высокий лоб. Нет, она не чувствовала себя его матерью – она просто не могла произвести на свет это чудо! Ей так необходима была его любовь – и вместе с тем она была настолько в ней неуверена, словно он был не сын ей, а мужчина, которого она только вчера узнала и полюбила... Неудивительно, что Мэри Сеймур...Он вдруг взглянул ей в лицо – и Елизавета залилась краской. Словно продолжая последнюю свою мысль, она проговорила:– Тебе не приходило в голову, что теперь, когда все девочки пристроены, отец станет подыскивать для тебя жену?Джон вскинул брови:– Я чересчур занят. Кто станет заниматься делами в поместье, если я вдруг начну волочиться за девушками?– Нет ли у тебя кого на уме? – будто невзначай спросила Елизавета. Если ему нравится Мэри Сеймур, она постарается убедить Пола выбрать именно ее – хотя это было бы нелегко. Ведь у девушки не было ни семьи, ни состояния – разве что небольшое приданое, подарок Джеймса и Нанетты... Но Джон лишь потрепал Китру за ушами.– Ну уж нет! – беспечно ответил он, и Елизавета женским чутьем поняла: это сущая правда. – Мне все девушки нравятся одинаково – они словно нежные птенчики, которых приятно держать в ладонях. В моем сердце безраздельно царит единственная женщина – та, которая сейчас подле меня. – Он нежно потерся лицом о бархат ее платья, ласкаясь, как котенок. Она склонилась, чтобы погладить его по волосам, – и вдруг почувствовала, что ей стало плохо: какое-то резкое жжение в груди... – Нет уж, – продолжал Джон. – Я не хочу ни на ком жениться. Я вполне счастлив и так!– И все же тебе придется жениться – рано или поздно, – сказала Елизавета. – Ты еще не женат только потому, что твоему отцу не удалось пока подобрать для тебя подходящей невесты. Подумай: если ты не женишься и жена не родит тебе сына, кто унаследует все имения Морлэндов?– Да любой из моих братьев! – ответил. Джон, поднимаясь на ноги. Он склонился, чтобы поцеловать ее и вдруг положил теплую ладонь на ее живот: – Может быть, этот самый малыш, – прошептал он ей на ухо. Смущенная Елизавета рассмеялась, а Джон продолжал: – А теперь мне пора – я должен распорядиться, чтобы Клемент управился с тушей, а потом встречусь с управляющим и с кем там еще, кому невтерпеж побеседовать со мной. Благослови тебя Господь, мама. Поди сюда, Китра, к ноге!– Господь с тобой, Джон, – рассеянно отозвалась Елизавета. Ей постепенно становилось все хуже, уже кружилась голова, и она выпрямилась, борясь с тошнотой. И тут внезапная и острая боль пронзила все ее тело – она судорожно вздохнула и схватилась за грудь. Это не схватки, подумала она – и тут разом все мысли улетучились. В ее грудь словно вонзилась раскаленная стрела – и жгучая боль мало-помалу подбиралась к самому сердцу. Она не в силах была дохнуть – попыталась подняться и рухнула на колени, а потом упала на бок, распростершись на траве...Все вокруг плыло куда-то, она хотела крикнуть: «Джон!», но не сумела. И все равно он услышал ее! Дойдя уже до самых ворот, он вдруг обернулся – и огромными прыжками кинулся к ней. Оттолкнул Китру и перевернул ее на спину своими огромными сильными руками. Он положил голову Елизаветы себе на колени и кликнул слуг.– Скорее, за помощью! Позовите отца и капеллана Филиппа! Быстрее! – услыхала Елизавета, как он отдает приказания слуге. Затем он склонился к ее уху, но голос его доносился словно бы издалека: – Мама, что с тобой? Ты можешь говорить? Что-то с ребенком? Мама!Она открыла глаза: их взгляды встретились – она всеми силами пыталась заговорить с ним... Железный наконечник стрелы словно разрастался у нее в груди, лишая возможности дышать, по капле выдавливая из нее жизнь. Руки Джона гладили ее лицо, сдернув чепчик, откинув со лба волосы. Как сладки были эти прикосновения – и все равно они были ничто перед невыносимой болью, до краев переполнившей все ее существо, заслонившей весь мир... Она снова силилась что-то сказать. «Он понимает, – вдруг подумала она. – Я умираю».– Мама! – отчаянно закричал Джон. Ее губы посинели. Пошевелились, словно что-то шепча... Что? Он прижимал ее к себе, словно сила его любви могла вернуть ее к жизни. К ним уже бежали из дома потревоженные слуги, что-то крича – но было уже поздно: широко раскрытые синие глаза невидящим взглядом смотрели в небо.
Глава 6
Смерть неотделима от жизни – она незримо стоит за плечами каждого, подобно тому, как вечер стоит на страже у исхода дня. Морлэнды скорбели – и эта скорбь была подобна благословенному ливню, изливающемуся на иссохшую почву, омывая ее, успокаивая боль, чтобы они могли продолжать жить, словно ростки, пробивающиеся на пепелище, залечивающие раны земли и тянущиеся к солнцу.Но Джона не посещала светлая и чистая печаль – в его душе безраздельно царили вина и ужас. И напрасно старые кумушки наперебой твердили, что так порой бывает с женщинами, носящими дитя под сердцем – он упрямо считал столь внезапную кончину матери Божьей карой. Он сидел целыми днями в парке, там, где они в последний раз были вместе... Он не мог плакать – чувства его были заключены в темнице его сердца. Он не мог даже молиться – не потому, что усомнился вдруг в бытии Божьем, а потому, что ему внезапно открылась жестокость и неумолимость Его суда.Джон любил мать, но со временем постепенно осознал, что их связывало нечто большее, чем чувства матери и сына. То, что он испытывал к ней, не было обыкновенной сыновней любовью – и теперь он с пронзительной ясностью понимал, что согрешил. Любовь его была нечестивой – и в самый момент ее смерти он питал к ней греховную любовь. Его преследовали кошмарные мысли: он считал, что его страшный грех явился причиной ее смерти. Господь поразил ее – она умерла без покаяния и исповеди, со всеми своими непрощенными грехами. Она умерла, потому что он чересчур сильно любил ее, потому что восстал против законных прав отца... И напрасно отец Филипп Фенелон призывал его искать утешения в молитве и успокоения в вере... Джон не смел молиться, снедаемый чувством ужасной вины – и светлая печаль не посещала его, чтобы исцелить душевную рану. Дни напролет просиживал он один – его могучее тело было неподвижно, он терзался сомнениями, и его домашние и слуги беспомощно наблюдали за ним со стороны, будучи не в состоянии утешить молодого хозяина.Настало лето, погожее и жаркое – но Джон оставался равнодушным к красотам земли. Приехавший однажды Джэн, увидев его в таком положении, понял, что настало время действовать. Пустые глаза Джона уставились вдаль, а Китра, лежа у его ног, удрученно посматривал на господина. На следующий день Джэн привез Джейн в усадьбу Морлэндов. Он, пожалуй, понимал Джона лучше, чем остальные – и справедливо полагал, что нежность и душевная ласка в этом случае способны на большее, нежели трезвые голоса логики и рассудка.Джейн застала Джона сидящим на своем обычном месте, со сломанной уздечкой в руках, а Китра лежал у его ног, положив морду на лапы и поджав хвост. При виде Джейн пес вскочил и приветствовал ее, прижав уши и виляя хвостом, однако с необычной для него осторожностью, из чего можно было заключить, что в последнее время хозяину не по душе подобные проявления собачьей радости. Джон приветствовал Джейн радушно, но она без труда заметила, что место прежней веселости прочно заняла тоска. Он словно весь погас.– Могу поручиться, что со дня свадьбы ты выросла по меньшей мере на два дюйма, – Джон склонился, целуя сестру. – Давай-ка посидим на солнышке. Замужество действует на тебя благотворно – ты выглядишь счастливой.Джейн уселась рядом с ним и расправила юбки с обычной своей аккуратностью. На ней было очень простое платье из желтовато-коричневой шерсти с длинными узкими рукавами, ничем не стесняющее талии. Волосы были на затылке собраны в узел, спрятанный под крахмальный льняной чепец, красиво обрамлявший ее прелестное личико. В ее одежде не было и намека на роскошь, но красота и благородство черт делали Джейн настоящей королевой. Она внимательно посмотрела на Джона, все еще скрывая волнение.– Я очень счастлива, – сказала она. – Боюсь только, как бы меня вконец не разбаловали. Иезекия так добр ко мне, а слуги столь почтительны, что мне не о чем заботиться и печалиться...– Так и должно было быть, малышка, – отвечал Джон. – Ты ведь из той редкой породы людей, которых нельзя испортить чрезмерным вниманием.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44