А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Петр достал трубку, набил табаком, жадно глотнул дым. Солнце только что показалось. Впереди предстоял большой, трудный день.

X

В конце апреля 1707 года царь Петр созвал военный совет.
В царской комнате, низкой и темной, собрались генералы и ближние люди. Узкоплечий, худой и бледный царевич Алексей сидел на походной кровати рядом с фельдмаршалом Шереметевым, толстое, бабье лицо которого хранило невозмутимое равнодушие. Против, на длинных скамьях, покрытых коврами, расположились канцлер Головкин, Меншиков, генералы.
Мазепа, приглашенный на совет личным письмом царя, стоял у окна с круглолицым розовым здоровяком Шафировым, недавно получившим титул вице-канцлера. Гетман вполголоса рассказывал что-то веселое. Шафиров, полузакрыв рот рукой, часто, приглушенно смеялся.
– А ты бы, Иван Степанович, погромче,» Чаю, опять про амурный антирес речи? – хитро подмигнув царевичу, вмешался Меншиков.
Он многое слышал про любовные похождения гетмана и как раз сегодня утром потешал ими царевича.
Угрюмое лицо Алексея на минуту оживилось!
– Гетман зело изрядный амурант…
– Ну, какой уж я амурант, ваше высочество, при моих-то годах, – махнул рукой Мазепа. – Стрелы купидоновы ныне моей особе не страшны. Вот раньше…
Не досказал. Шумно вошел царь. Все встали. Петр был не в духе. Сбросил на кровать запачканный грязью кафтан, строго посмотрел на собравшихся.
– Сидите… Чего там…
Заметил на окне, жбан с квасом, подошел, хлебнул. Поморщился: квас теплый.
– Вина бы холодного, – вскочил с места Меншиков.
– Сиди, – остановил его царь, – не надо… Важные дела решать будем, господа совет, – обратился ко всем. – Вам уже известно, что сия война со шведом над одними нами осталась… Паны наобещали много, а ныне у короля банкетуют да бражничают… Воевать одни будем…
– Оно и лучше, – вздохнул Шереметев. – Я давно говорил, что от панов доброго вовек не дождаться…
– А шведы нынче, слыхать, в силах-то убавились, – вставил Меншиков.
– Не убавились, а прибавились, – строго перебил царь. – А посему в польских владениях генеральную баталию неприятелю давать неразумно… Иные способы нужны, господа генералы… А прежде всего надлежит немедля зело голые рубежи наши укрепить и города к обороне устроить. Господа шведы хотя и не думают пока из Саксонии выходить, однако лучше все заранее управить… Тебе, гетман, – повернулся он в сторону Мазепы, – следует вящее приготовление и осторожность иметь, понеже неприятель первей всего к вам будет… Того ради советую в удобных местах шанцами и окопами укрепиться, а киевскую фортецию немедля в готовность привесть…
Мазепа поднялся. Низко поклонился:
– Я, ваше величество, денно и нощно о том помышление имею… Фортеция киевская в скором времени будет готова. Ближние города, особливо Батурин, Ромны и Гадяч, укрепил добро и универсалы всюду разослал, дабы народ малороссийский в эти города весь хлеб заранее свез, ибо сокрытие оного неприятеля оголодить может…
– Добро, гетман, добро, – ласково улыбнулся Петр, – труды твои отечеству ведомы…
– Еще прошу, ваше величество, – опять поклонился Мазепа, – в просьбишке моей малой не отказать… Для кавалерии лошадей тысячу голов…
– Не проси, не проси, гетман, не дам, – не дослушав фразы, замахал руками Петр, – сами нужду терпим… Ныне уже из обоза брать лошадей указали…
– Я потому и прошу, ваше величество… потому и прошу тысячу лошадей в дар от меня, старика, принять… На нужды воинские…
Лицо Петра просияло. Вскочил, обнял гетмана.
– Вот за это спасибо. Выручил, Иван Степанович, порадовал… Никогда не забуду…
– Я верный подданный вашего величества, – ответил гетман. – Как отцу и брату вашему служил, так и вам стараюсь… И как до сего времени во всех искушениях, аки столб непоколебимый и аки адамант несокрушимый, пребывал, так и нынче, богом клянусь, до кончины дней моих пребывать буду…

В тот же день, под вечер, в комнате гетмана сидел человек в запыленной дорожной одежде. Гость был высок ростом, худощав, брит, носат, имел мягкий, спокойный голос и пухлые, непривычные к работе руки.
Мазепа говорил с ним тихо, по-польски:
– Всем известно, что москали воевать не умеют и разбегутся при первом появлении войск его величества… Мосты и провиант будут приготовлены заранее. Я уже послал универсалы свозить весь хлеб в намеченные места… Но я прошу его величество короля точно сообщить мне время… Мое положение крайне опасно…
– Я понимаю, ваша ясновельможность, – слегка кивнув, отозвался гость. – Вам приходится сидеть на двух стульях… Но это скоро кончится… Когда? Этот вопрос на днях будет решен. Ваша ясновельможность узнает обо всем подробно после моего возвращения из Саксонии…


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Прошло несколько месяцев. Сидеть на двух стульях Мазепе с каждым днем становилось труднее. А тут еще новые неприятности: царь Петр, слышно, предлагает польскую корону королевичу Якубу Собесскому. А города Правобережной Украины, занятые русскими войсками, будто возвращает польским панам, оставшимся верными ему и не признавшим Станислава.
Гетмана такие известия волнуют. Они идут вразрез с его честолюбивыми планами. Он сам мечтает стать королем Левобережной и Правобережной Украины.

«Конечно, – пишет он в Посольский приказ Головкину, – всякая вещь приватная должна уступать общей пользе. Нам трудно знать намерения великого государя, по которым он, ради союза с Польшей, готов делать такую уступку, но мы не ожидаем никакого добра от поляков в близком с ними соседстве… Народ они малодушный и ненадежный, постерегся бы государь мнимой дружбы ихней…»

Головкину письмо пришлось по душе. Во-первых, он сам противился намерению царя вернуть Правобережную Украину полякам, во-вторых, тронула верность гетмана.
Сколько уж раз доносили Головкину, будто Мазепа с поляками в большой дружбе, а какая же это дружба, коли он явно только об интересах государства помышляет.
«Вот оно и верь другой раз доносам, – подумал Головкин. – Нет, уж видно, такого верного гетмана у нас не было и не будет…»
Да и Петр, прочитав письмо, призадумался.
Правда, передать Правобережную Украину панам он обещал, вынудили его Вишневецкие, но, пожалуй, прав гетман, подождать следует…
– Ты, Гаврил Иванович, – сказал он Головкину, – отпиши гетману тайно, чтоб правобережных городков панам пока не отдавал… Пусть говорит, что указа не имеет…
Мазепа, получив ответ Головкина, успокоился. Польских комиссаров выпроводил ни с чем.
Но вслед за этим – новая неприятность: царь требует в Польшу пять тысяч казаков.
Гетман думает: как поступить, чтоб угодить царю и сохранить для себя казацкое войско?
И решает: нужен свой, надежный начальник. Верный и разумный человек, который в случае надобности немедленно приведет казаков обратно. Но где такого человека сыщешь? Обозный Ломиковский скоро потребуется для иных дел. Полковник Горленко – горяч и неразумен. Полковник Апостол – ненадежен. Кричит против царя больше всех, а сам дружит с Кочубеем… Гм… кто же еще? Вот разве Войнаровский, племянник? Свой человек, да только молод, глуп… Поверил кочубеевским сплетням, обиделся, уехал в свое поместье и три месяца глаз не кажет. Ревнует, что ли? Пожалуй, надо вызвать его сюда, поговорить, образумить…

… Войнаровский приехал. Он очень изменился за эти месяцы. Похудел, осунулся. Небритое лицо. Потупленный взгляд. Чужой, с глушинкой голос. «Болен он, что ли?» – подумал гетман, взглянув на племянника.
– Вы приказали, дядя…
– Да. Я хотел с тобой поговорить…
– О чем?
– О многом… Садись сюда, в кресло…
Андрий сел. Угрюмо смотрит вниз, мнет в руках шапку. Гетман догадывается: поверил Кочубеям, растрезвонила обо всем проклятая баба.
– Я чую, Андрий, что злые люди наплели на меня разные небылицы…
– Какие небылицы, дядя?
– Вот… будто крестницу я соблазнил… Будто околдовал Мотроненьку… Мало что брешут. Врагов у меня много.
Гетман остановился, посмотрел на Андрия. На лице племянника ни тени смущения. Словно эта история его не касалась. Странно.
– Я расскажу тебе, как у нас получилось…
– Не надо, – тихо перебил Андрий. – Это, наверное, неприятно вам, а мне не нужно… Оно ничего не меняет…
Мазепа даже растерялся. Черт возьми, почему же тогда Андрий так переменился? Что сделало его таким чужим?
– Я полагаю, – начал гетман снова, – тебе следует больше доверять мне. Ты что-то таишь, смотришь волком… Скажи…
Андрий поднял голову. Красивые светло-карие глаза его строги и холодны:
– Хорошо… Я скажу… Я давно должен сказать… Вы двадцать лет правите Украиной, дядя. Вы говорили мне, что любите нашу матку-отчизну и хотите сделать ее счастливой… Помните? Я был молод, я верил вам… Теперь мне открылось другое. Я объехал много селений… Всюду слезы и нищета… И народ знает, кто ввел панщину, закабалил селян, обложил людей тяжелыми поборами… Ваше имя везде вызывает ненависть…
Мазепа слушал молча. «Вот в чем дело… Мальчишка продолжает блажить… Но как он смеет говорить так со мной?»
На мгновение почувствовал прилив гнева. Захотелось остановить щенка, ударить. Нет, так можно все испортить. Нужен иной способ. Сдержался, решил оставаться спокойным и терпеливым.
А Войнаровский уже горячился:
– Вы отдали народ в руки старши́ны и арендарей… Вы окружили себя стрельцами и сердюками. Лучших людей вы казните и ссылаете в Сибирь. Да, да. Семен Палий, – я слышал о нем еще в Германии, – этот великий и благородный рыцарь сослан вами… Вы боитесь его имени, а народ поет про него песни… Вот почему я не могу служить вам. Я не думал, что вы такой… Простите…
Андрий поднялся, поклонился, хотел уйти. Гетман остановил.
– Подожди. Ты должен выслушать теперь меня.
– А что можете вы сказать? Разве я говорил неправду?
– Ты молод и горяч… Я стар и искушен в политике.
– Ваша политика – тиранство…
– Нет… Я больше, чем ты, ненавижу тиранов…
– Вы опять лжете, дядя!
– Не кричи… Ты не был еще рожден, когда я дал великую клятву сделать нашу отчизну счастливой и богатой…
– Ваши дела свидетельствуют против ваших слов, – перебил Андрий.
– Подожди, неразумное дитя, – торжественно произнес гетман. – Ты узнаешь сейчас великую тайну и поймешь, как несправедливы твои слова… Я призываю всемогущего бога в свидетели и присягаю тебе в том, что не для приватной моей пользы, не ради высших почестей, не ради обогащения, не для каких-нибудь прихотей, но ради всех вас, состоящих под властью моей и под моим региментом, ради общего добра матери нашей бедной Украины и пользы всего народа нашего я всю свою жизнь разумно и осторожно готовлю час освобождения отчизны… Тебе ведомо, что Москва и Варшава давно хотят погибели нашей… Если бы я, не имея еще сил и средств, стал открыто за вольность народа, все монархи, соединив войска, напали бы на меня, и что бы тогда было с Украиной? Я знаю, враги мои шепчут, будто я предал Семена Палия… И ты поверил тому? А ведомо ли тебе, что я был лучшим его другом, что я не раз советовал ему ждать иного, более подходящего времени. Он не послушался, он был горяч, как ты. И вот Потоцкий залил кровью все Правобережье, а Палия хотели предать жестокой казни… Только моим заступничеством сохранена его жизнь…
Гетман передохнул, вытер платком навернувшуюся слезу.
Андрий смотрел на него изумленными глазами. Его сердце учащенно стучало. Он не знал еще, чему верить, но все существо его постепенно охватывало необычайное волнение.
– Ведомо ли тебе, как я неустанно тружусь, чтобы сохранить казачество от царской службы и погибели? – продолжал гетман. – Ведомо ли тебе, что только моим старанием возвращены из Польши полки Апостола и Горленко?
Мазепа опять остановился, вытащил из стола груду бумаг, протянул Андрию:
– Вот, читай… Каждый месяц одно и то же… Давай лошадей, давай хлеб, давай деньги, давай людей… Царь Петр уже давно замышляет посадить на Украине своих воевод, истребить все вольности наши, а казаков сделать солдатами. Спроси полковников, они тебе скажут, каково всех нас жалует его величество. Вот кто истинный тиран бедной отчизны нашей! – воскликнул Мазепа. – Ты говоришь, что я жалую панство и закабалил селян? Боже милосердный, если бы ты знал правду! Да ведомо ли тебе, что я денно и нощно вижу час, когда могу снять кабалу, введенную не мной, а царскими указами?.. Ведомо ли тебе, что только моими тяжкими трудами разрушен замысел царя отдать Киев и Правобережную Украину панам?.. Вот читай, читай, глупый… И я… я жалую панство! Боже мой милосердный!
Гетман качнул головой, опять прослезился. Андрий не выдержал. Вскочил, подбежал к дяде, припал к его руке горячими губами:
– Прости… Прости, дядя… Я верю… Я буду служить тебе.
Мазепа прижал племянника к груди, ласково погладил мягкие русые волосы.
– Я не открыл тебе всего, Андрий, – тихо, почти шепотом, произнес он. – Я знаю, ты будешь служить нашему делу верно, и поэтому не хочу требовать от тебя присяги…
– О, клянусь! Клянусь, дядя! До последней капли крови я хочу защищать нашу вольность, – пылко воскликнул Войнаровский.
– Я получил верные известия, – продолжал гетман. – Король Карл скоро войдет сюда и признает нашу независимость. Мы не будем служить ни шведам, ни москалям, ни полякам… Но сейчас не время объявлять эту тайну… Надо убедить царя в нашей верности. Он требует опять пять тысяч казаков… Если б ты принял начальство, ты мог бы разумно уберечь казаков от погибели, а когда будет нужно, привести войско обратно…
– Ваши указы для меня закон, дядя… Отныне сабля Войнаровского принадлежит тебе…
Андрий ушел. Мазепа презрительно посмотрел ему вслед и плюнул:
– Вольность… Сабля Войнаровского… Вот дурень!

II

Мотря по-прежнему находилась за крепкими стенами монастыря. Гетман несколько раз посылал ей подарки и письма. Девушка, уверенная в нем, терпеливо ждала.
Кочубеиха, по-своему любившая Мотрю, скучала без нее. Она стала приветлива к попам и странникам, часто ходила в церковь, заказывала акафисты, молила бога, чтобы он образумил девку.
Но, приехав в монастырь проведать дочку, она убедилась, что молитвы ее до бога не дошли.
Мотря, жившая у тетки-игуменьи, встретила мать равнодушно.
– Ты что ж, век, что ли, в монастыре сидеть будешь? – спросила Кочубеиха.
– Нет, век сидеть не буду, – загадочно ответила Мотря.
– Вот и поедем-ка со мной, – предложила мать. – А то мне одной дома неуправно…
Мотря только головой покачала:
– Мне, мамо, здесь хорошо… Подожду..
– Да чего ждать-то? – вспылила Кочубеиха. – Жди не жди – гетманшей не будешь…
У Мотри зарделись щеки. Она бросила на мать недобрый взгляд и тихо, сдерживая себя, ответила:
– Я, мамо, буду не гетманшей…
– А кем? Невестой христовой, что ли?
– Может, и невестой… Что бог пошлет…
Кочубеиха поняла, что дочь продолжает любить старого гетмана и на что-то еще надеется. Но настаивать на своем не решилась. Уехала одна.
«Околдовал, проклятый, не иначе. Недаром люди говорят, что и мать его чаровницей была», – думала Любовь Федоровна.
Вспомнила она свой грех незамоленный, те далекие и сладкие ночи, когда сама, словно безумная, бегала в замок. Вспоминала, как долго и упорно боролась потом с собой… Стояло перед глазами ужасное сватовство и бегство Мотри… И лютая злоба против гетмана с новой силой наполнила ее душу…
– Господи, покарай его, – шептала она и чувствовала, что не будет ей покоя до тех пор, пока не обрушится карающая десница божия на голову ненавистного человека.
Все чаще видели теперь Любовь Федоровну в церкви, все реже слышали ее голос. Скупа она на слова стала. И с лица изменилась. Пожелтела, высохла.
– Уж ты не больна ли, жинка? – встревоженно спросил ее как-то Василий Леонтьевич. – Может, за лекарем послать?
– Единый у нас лекарь – бог всемогущий, – сурово ответила Кочубеиха. – Ты не обо мне, а о деле помышляй.
– О каком деле? – удивился судья.
– О государевом… Отписал бы в приказ, какие речи гетман старши́нам держал…
– Писал, жинка, писал, – вздохнул Кочубей, – только веры там нет писаниям моим… Видно, есть там некто, гетману радеющий…
– Самому государю пошли… Всем нам ведомо, что гетман из шляхетской породы и не иначе как измену замышляет… Помнишь, как он однажды у нас Брюховецкого и Выговского за измену хвалил?
– Ох, помню… Да опасаюсь, веры не дадут.
– С надежным человеком пошли…
– Боюсь беду на себя накликать, – продолжал возражать судья. – Многие уже доносы на гетмана посылали, да под кнут попадали… Кабы еще знаки явные измены имелись, а то догадки одни…
– Пиши, Леонтьич, пиши… Государь разберется… Вспомни горе наше… Бесчестие… Муку мою вспомни, – словно в горячке, шептала Кочубеиха.
– Опасаюсь, жинка, ох, опасаюсь…
– Бог заступник наш, Леонтьич… Пиши!

Вскоре после этого, в один из воскресных дней, зашли к Кочубеям монахи Севского монастыря Никанор и Трефилий, возвращавшиеся с богомолья из Киева.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25