А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Я не знаю, как ты к Андрюше относишься… – сказала Анна Эразмовна и запнулась.
Возраст от тринадцати до семнадцати – самый смутный, самый опасный в жизни человека. Можно только догадываться, что происходит с детьми, которые уже не дети и еще не взрослые, какие страсти бушуют в сердцах, какие тревоги гнетут душу, какие глупости лезут в голову. В одном дворе с Анной Эразмовной жила ее однокурсница. В семнадцать лет ее сын, домашний, благополучный мальчик, повесился в коридоре собственной квартиры, так никто и никогда не узнал почему. Анну Эразмовну особенно поражало то обстоятельство, что ребенок много лет увлекался авиамоделированием, ходил в кружок при Станции юных техников. Ей казалось, что такие дети не вешаются. А вот, однако же…
Две женщины, одна современного бальзаковского возраста (классический бальзаковский возраст – тридцать лет), другая, по современным же меркам, вполне взрослая (в двадцать лет ты уже старая дева), сидели в Одессе, на бульваре, слева от Дюка, если смотреть из города, и справа, если смотреть с Потемкинской лестницы, на скамейке с видом не на море, а на зубную поликлинику и молчали.
– Я его люблю, и он меня любит, – прошептала, наконец, Рита.
Очень хотелось Анне Эразмовне взглянуть ей в лицо, такое юное и прекрасное, но она постеснялась.
После этих слов дело пошло веселее, все-все рассказала Рита Анне Эразмовне. Ребенок очень нуждался в носовом платке, и в каком-нибудь романе героиня вытащила бы его, белоснежный и надушенный, из сумочки, но не только платка, но и сумочки не было у Анны Эразмовны.
Был полиэтиленовый кулек, в котором лежали еще три, разных размеров, на случай базара, а с носовым платочком была напряженка.
Ужасные вещи рассказала Ритуля. Андрей безумно ревновал мать и ненавидел Георгия. Он и бабушку ненавидел, считал, что, если бы не она, родители были бы вместе, и никакой Георгий вообще бы не появился. Когда мать гуляла с Жорой, он следил за ними, провожал до его дома (часто вместе с Ритой), стоял на улице и ждал, пока Люба выйдет.
– На него было страшно смотреть, – сказала Рита.
– И что, так вы и шли за ними, и они вас не замечали?
– Я, когда с Андреем гуляю, тоже никого не замечаю.
Что ж, это было понятно. Влюбленным нет дела до этого мира. Вы считаете, что вокруг полно народа, а они уверены, что вокруг вообще никого нет. (По библиотеке гуляла байка о том, как начальство, узрев целующуюся парочку, возмущенно воскликнуло: «Это просто сексопатологи какие-то!»).
Домой Люба почти всегда возвращалась одна, и они провожали ее до ворот.
– А если бы она вас увидела?
– Ну и что? Мы всегда могли сказать, что просто гуляем. Только она ни разу не оглянулась. Она домой очень спешила, Арямо бежала, видно было, что нервничает.
В тот несчастньш вечер, перед Любиной смертью, Андрей остался дома. Верочка капризничала, не хотела брата отпускать, и он позвонил Рите, что гулять не будет. Где-то в двенадцать, когда Елизавета Степановна и Верочка уже спали, он вышел на балкон. Так он простоял около получаса, волнуясь все больше и больше, и уже совсем собрался идти матери навстречу, как она с Жорой вошла во двор. «Они ругались, точно, я еще обрадовался», – рассказывал он Рите. «Только очень тихо, а я за столб у нас на галерее спрятался, потому что луна вышла. Они к лестнице подошли, он ее обнял и начал целовать, это я так подумал. Мне стало противно, я на минуту глаза отвел, а когда посмотрел, Жорка уже за ворота выбегал, а мама на земле лежала. Я ничего не понял, пока по лестнице мчался, уже много крови вытекло, я к маме наклонился, она на меня смотрела так удивленно-удивленно… «
Тут Рита опять заплакала. Анна Эразмовна и хотела бы ее утешить, да не знала, как. Никакие утешительные слова в голову не приходили. Когда всхлипывания стали потише, она спросила:
– Как ты думаешь, Андрей домой собирается вернуться?
– Я с ним поговорю, он Верочку очень любит. Знаете, какой он добрый! Он маму просто обожал. Я не верю, что он…
Рита замолчала и испуганно посмотрела на Анну Эразмовну.
– Что он, Рита?
– Ничего, мне действительно надо бежать, у меня специальность, опаздывать нельзя.
Анна Эразмовна попросила Риту об их разговоре Андрею не рассказывать, повторила несколько раз ее телефон, заставила ее несколько раз повторить свой, а Жорин адрес запомнить было несложно.

Глава седьмая, в которой Анна Эразмовна начинает что-то соображать

Что происходит со временем? Кто только не пытался ответить на этот вечный вопрос! И Анна Эразмовна вносила свои пять копеек, работая над указателем, посвященным проблеме времени. Тихонько тикали в каждом биологические часы, грозно били куранты истории, время измеряли и даже взвешивали, великий Эйнштейн показывал вечности язык, а стрела времени все летела, летела, летела без остановки и только вперед.
В Одессе время текло по своим, особенным законам. Отцвели каштаны, на следующий день после Любиных похорон зацвела акация. Где взять слова, чтобы описать, как пахнет акация, как хочется быть молодой, гулять в густой южной тьме, вдыхая этот такой родной, такой знакомый с детства запах, как хочется любить и быть любимой. Но вот отцвела акация, и зацвели липы, и этот сладкий, какой-то мыльно-пластмассовый запах будоражил душу.
А на базаре, что творилось на базаре! Клубничная волна захлестнула прилавки, хозяйки гоняли с пластмассовыми ведрами, за отдельными счастливицами их волочили мужья. Вся Одесса варила клубничное варенье.
Потом пошли вишня, малина, черная смородина. Об не сварить вишневое варенье нельзя было даже подумать, а ягоды перетирали с сахаром: на кило ягод – два кило сахара.
Стояла жара, работать было и так тяжело, а душа рвалась на базар. Подруги-ромашки мадам Волгина и мадам Вильнер каждое утро травили эту самую душу своими достижениями. Ах, какую крупную абиркосу (это не опечатка!), роскошную помидору (да, именно так: женский род, единственное число!) и шикарную сардельку (это не родственница сосисок, а маленькая плоская серебристая рыбка!) приносили они с базара. Про сардельку – это отдельный разговор. Эту дешевую вкусную рыбку обожают в Одессе и готовят ее по-всякому: вынимают хребетик, обваливают в муке и взбитых яйцах и жарят обалденные биточки, тушат в уксусе и постном масле, а самую крупную выбирают, солят и уже на следующий день кушают с черным хлебом, помидоркой и парой маслин.
Анна Эразмовна, связанная по рукам и ногам своей семейкой, никак не могла попасть на базар с утра пораньше, злилась и завидовала ромашкам.
О Любе практически никто не вспоминал. И все же какая-то заноза сидела в голове у Анны Эразмовны, что-то надо было вспомнить, сообразить, и никак не получалось во всей этой круговерти.
Жизнь продолжалась, от Миши она узнала, что Скрипа вернулся домой и даже начал выходить во двор.
– Вы с ребятами должны его поддержать. Представь себе, что у тебя мама умерла.
Ответ Миши лучше не приводить. Да разве можно такое представить в четырнадцать лет? А в каком возрасте можно? Мама не может умереть, плохо без мамы, ох, как плохо…
От своей обожаемой мамули Анна Эразмовна узнала еще более потрясающую новость: вернулся домой Олег. Общая любовь порождала ревность, а общее горе сблизило.
– Детям нужен отец, – вздыхала Елизавета Степановна, – он очень старается, и я стараюсь, как могу.
Мама рассказала, что Олега допрашивали, только алиби у него было железное: он спал, когда к нему среди ночи прибежал Андрей и сообщил о смерти Любы. Андрюшу тоже допрашивали, в ответ он говорил одно: «Ничего не видел, ничего не знаю».
– Как не стыдно ребенка мучить, -возмущалась Беба Иосифовна, не понимая, что именно Андрей нашел Любу, и расспросить его менты были просто обязаны. «Только не скажет он им ничего», – думала Анна Эразмовна.

На работе она вообще ни о чем таком не думала. Бегала в каталоги, заказывала литературу, тащила тяжеленные стопки на третий этаж, листала книги и журналы, писала аннотации и очень старалась, чтобы читатель узнал как можно больше о проблеме времени и чтоб ему, любимому, было интересно.
В один из дней, в середине июня, когда она мучилась над очередной аннотацией (ну, никак не получалось толково и занимательно), к ней обратилась Лариса Васильевна:
– Кстати, Анна Эразмовна, а как там насчет книг, которые мы отдавали в переплет?
– Какие книги? – не поняла Анна Эразмовна, еще не вынырнув из глубин времени. – А, переплет! Так то ж сто лет назад было, за это время столько всякого произошло, забыла начисто.
– Не сто лет, а месяц назад. Зачем такой тон? Вас никто ни в чем не обвиняет, пойдите и узнайте.
Кипя, как чайник, Анна Эразмовна выскочила из отдела и прежде, чем выполнить задание, забежала на минутку в соседний отдел к редакторам излить душу. Они принадлежали к немногим в библиотеке, с кем Анна Эразмовна могла говорить откровенно. Умные, грамотные, чрезвычайно начитанные, дамы-редакторши были совсем нетипичными представителями библиотечной фауны (кстати, себя Анна Эразмовна представляла маленькой ученой обезьянкой). К тому же они были коренными одесситками, следовательно, как и она, принадлежали к вымирающему виду. Именно к ним она бегала жаловаться, плакать в жилетку и просто поболтать за высокое и прекрасное.
– Нет, вы подумайте, девочку нашла! – выступала Анна Эразмовна. – Я что, сижу, ничего не делаю? Да за такой указатель надо ноги мыть и воду пить!
Редакторы согласно кивали головами, возмущались и прекрасно понимали, что никто Анне Эразмовне ноги мыть не собирается, не говоря уже об воду пить.

Выпустив пар, Анна Эразмовна сбежала по лестнице и направилась в переплетную. Если совсем честно, то возмущалась она больше для проформы, редкие посещения переплетной ей были всегда приятны. Там было прохладно, стояли интересные, старинные, немного страшные машины, а главное, в переплетной работал очень ей симпатичный человек – старый переплетчик Константин Константинович, которого она считала единственным в библиотеке интеллигентом. Это был специалист высочайшей квалификации, который мог вернуть к жизни любую, даже очень старую и ценную книгу.
– Здравствуй, Аннушка, – поднял голову старый мастер, один из немногих в библиотеке, кто называл ее просто по имени. Он был ветераном войны и главным действующим лицом мероприятий, которые Анна Эразмовна организовывала ко Дню Победы. Она старалась найти самые добрые, самые сердечные слова благодарности, и, видимо, ей это удавалось. Константин Константинович был человек одинокий и относился к ней по-отечески, был в курсе ее домашних дел, а вот библиотечная мышиная возня его совсем не интересовала.
– Добрый день, Тин Тиныч, я так рада вас видеть. Как вы себя чувствуете?
– Не очень, Аннушка, жара на меня сильно действует.
– Ну, какая у вас тут жара, у вас рай земной, вот у нас под крышей жара… – затараторила Анна Эразмовна и вдруг замолчала. Она была близорука с детства (читать надо было меньше!), а на работе приходилось зрение все время напрягать, ясно, что от этого лучше оно не становилось. Вот почему, только подойдя почти вплотную к Константину Константиновичу, она увидела, как он выглядит, и ужаснулась.
Он был всего на пару лет моложе Бебы Иосифовны (мама была 20-го года), но выглядел всегда замечательно. Высокий, подтянутый, он ходил на море до глубокой осени. Темная, обветренная кожа, белоснежная шевелюра, карие внимательные глаза, только мицу надеть – и вылитый капитан дальнего плавания. Непонятно, как за столько лет ни одна библиотечная дама так и не зацепила его сердца.
А сейчас Анна Эразмовна просто глазам своим не поверила. Перед ней сидел глубокий старик, с трясущейся головой, который безуспешно пытался скрыть под вымученной улыбкой выражение глубочайшей тоски и тревоги.
– Боже мой, что с вами, Тин Тиныч? – не удержалась Анна Эразмовна и тут же об этом пожалела. Старик судорожно всхлипнул и закрыл лицо руками. Дыхание у нее перехватило от жалости и стыда, и она залепетала:
– Миленький, золотенький, не надо, у меня врач есть замечательный, вы же меня знаете, теперь Паркинсона лечится, вот увидите, все будет хорошо.
– Ничего уже хорошо не будет, – ответил Константин Константинович, взглянув на нее как-то странно, с облегчением, что ли?
Старик заметно успокоился, и Анна Эразмовна вспомнила, зачем пришла. Выяснилось, что книги еще не готовы, он приносит свои извинения, постарается сделать к концу месяца, в крайнем случае, к началу июля.
– А врачу я сегодня же вечером позвоню, от меня не отвертитесь, – сказала Анна Эразмовна и вышла во двор.
– Матушке кланяйтесь непременно, ~ донеслось из открытого окна.
– Непременно, всенепременно, – задумчиво откликнулась она, и ноги понесли ее почему-то не в отдел, а к огромному старому каштану.

Милейшая сотрудница каталогов, уже ушедшая на пенсию, как-то подвела Анну Эразмовну к каштану, прижалась к нему спиной и вполне убежденно, хотя и чуть-чуть смущенно поведала, что уже много лет это дерево питает ее своей энергией. «Сейчас бы мне это совсем не помешало», – подумала Анна Эразмовна и, прислонившись к стволу, посмотрела вверх. Высоко-высоко над ней раскинулась пышная крона, сквозь листья были видны голубые кусочки неба, прищурившись, можно было рассмотреть зеленых ежат, недавно бывших цветочками. Осенью из уже взрослых ежей посыплются каштаны, такие шустрые, веселые, глянцевые, что не поднять их просто невозможно.
Она вспомнила, как перед отъездом дядя Шура пошел попрощаться с тетей Марой. Над ее могилой росло почти такое же высокое дерево, белые мраморные плиты были усыпаны каштанами. Уже уходя, дядечка поднял один, что-то прошептал и положил в карман. Через несколько лет он умер во время диализа.
Анна Эразмовна посмотрела прямо перед собой, на то место, где когда-то была беседка, вспомнила свой сон и сразу же подумала о Любе. «Но, почему, почему?» – этот вопрос не давал покоя, ведь снилась ей совсем не Люба, а красавица-гречанка. «В греческом зале, в греческом зале, а ты, матушка, дура», – пробормотала она и, явно что-то сообразив, побежала к себе на третий этаж.

Миновав родную дверь, наша героиня прошла немного вперед и постучала в отдел кадров. Еще на лестнице она стала обдумывать стратегию поведения: Александра Захаровна работала в кадрах с 52-го года, стояла насмерть и военную тайну врагу не выдавала. Надо было скрыться под личиной известного деятеля международного профсоюзного движения. Правда, было лето, никакие праздники в голову не приходили. «Ничего, что-нибудь придумаю», – понадеялась на свою изворотливость Анна Эразмовна.
Ничего особенного придумывать не пришлось, Александра Захаровна охотно пошла на контакт (видимо, жара подействовала). Первый вопрос был совсем простой, Анна Эразмовна и сама уже знала на него ответ, просто уточнила. Ответ на второй вопрос вылился в монолог минут на тридцать. Анна Эразмовна ахала, охала, всплескивала руками, закатывала глаза, восклицала «Боже мой!», «Не может быть!», короче, всячески поощряла душку Захаровну и направляла разговор в нужное русло. Вспомнить молодость любят даже кадровички.
Анна Эразмовна покинула отдел кадров, проследовала в конец узкого коридора, вышла на балкон, с которого прекрасно просматривался библиотечный двор, и взглянула сверху на окна переплетной. «На правом борту, что над пропастью вырос, Янаки, Ставраки и папа Сатырос», – размахивая ручонкой, продекламировала она любимые строчки.

Глава восьмая, в которой Анну Эразмовну мучают сомнения

Вечером сынок опять пришел очень поздно. Анна Эразмовна несколько раз выходила во двор, Миши там не было. Не было и всей его компании, что успокаивало.
Жара не спадала даже ночью, народ выползал из раскаленных домов, малый Совнарком, возглавляемый Кларой Марковной, ежевечерне заседал под цветущими липами. Комары грызли нещадно. Дамы в наилегчайших халатах сидели на скамеечках, широко расставив ноги, вывалив роскошные бюсты, и размахивали газетами, отгоняя комаров и делая воздух. «Махайте на меня, махайте», – так и лезло в голову.
В двенадцать ночи Анна Эразмовна вновь стояла у ворот. Нет, наверное, на свете матери, которой бы не приходилось вот так стоять, вглядываясь в темноту, умирать от ужаса, воображая одну картину страшнее другой, и не знать, что делать, куда бежать, где искать свое бесценное дитятко. Когда наша героиня была помоложе, ее поражало спокойствие супруга. Потом она поняла, что он волнуется не меньше ее, только умеет держать себя в руках. Когда Миша задерживался, все всегда разыгрывалось по одному и тому же сценарию: Анна Эразмовна смотрела на часы, вскакивала, восклицала: «Ну, где же он?», высовывалась из окна и бегала на улицу. Все это страшно раздражало Леонида Владимировича, атмосфера накалялась, и он начинал на нее кричать. Анна Эразмовна старалась до этого не доводить, не столько из-за него, сколько из-за мамы, которая за временем не следила и спохватывалась, что Миши нет дома, только почуяв что-то неладное в их поведении.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10