А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

.. Ведь Фимку прибили из-за нее...
- Ах ты, какое дело! - забормотал Аркадий и в досаде замахал руками. - Ну на кой черт совался ты в эту историю, клянчил у Фимки?! Плюнул бы на все это...
- А я не знал. Откуда я знал, что так...
- Ну идем, он их держит в машине.
Аркадий, как был, в трусах, босой, без майки, подрагивая своим полноватым, не сжатым мускулами телом, достал из-под надувного матраса ключик от машины, вышел из палатки. Потом открыл заднюю дверцу "Москвича" и начал греметь досками икон в грубом мешке из-под муки.
- Что на твоей, забыл?
- Всадник там с копьем. В дракона вонзает... - торопливо ответил Аверя и от радостного прилива сил взъерошил на голове волосы. Он уже решил, что икону вернет Фиме не сразу, не сегодня, а дня через два и обязательно выдумает для Фиминой матери какую-нибудь правдоподобную историю насчет ее пропажи...
Аркадий минут пять стукал досками, роясь в мешке, потом вылез из машины, весь потный и красный. Вылез без иконы. Аверя прямо опешил.
- Что? - спросил он. - Не нашли? Дайте я... Я в одну секунду...
Аркадий с силой захлопнул дверцу - как только не погнулась? - щелкнул на ключик и сказал:
- Пусть сам тебе отдает. Позже приходи. - И, не глядя на Аверю, пошел к палатке и, не оборачиваясь, кинул через плечо: - Ну, кто тебя тащил?.. Головы нет на плечах, что ли? Ах ты!.. - и скрылся в палатке.
Поздно вечером, когда сумерки окутали Шараново и на Центральной улице зажглись огни, Аверя снова двинулся к лагерю.
Проходя возле закрытой церкви, вдруг заметил во дворе на фоне выбеленной стены две темные фигуры и услышал легкий скрип закрывающейся церковной двери.
Аверя, прижавшись к дому, замер.
Фигуры вышли из металлических воротец. Один человек что-то говорил другому, вроде благодарил. Потом обе фигуры пожали руки и разошлись в разные стороны. Одна прошла близко от Авери, и он вдруг понял: отец Василий! А второй... Аверя сразу догадался, кто был второй.
Переждав немного, Аверя пошел за Львом, прячась в глубокой тени домов. Народу на улице почти не было, и идти за ним было опасно: стоило Льву обернуться - заметил бы. Лев нес, прижав к боку, что-то тяжелое, завернутое в материю.
Вспоминая после этот вечер, Аверя сам не мог понять, почему не подошел ко Льву, а стал красться за ним. Наверно, потому, что выход двух людей из закрытой церкви, разговор вполголоса в сумерках - все это было как в книгах про шпионов из библиотечки военных приключений, которые он обожал, все это было так таинственно, что он и не мог поступить иначе. Когда Лев скрылся в палатке, Аверя быстро подбежал к ней с той стороны, где не было окошечка, и услышал его голос:
- Ну, старик, и везет же мне! Такой сегодня денек... Смотри, сразу четыре штуки, и совсем, если разобраться, по дешевке... В Москве одна стоит столько, как здесь - все четыре.
- Пошел ты со своими иконами, дай спать! - пробубнил спросонья Аркадий.
И Аверя понял: сейчас самая пора прийти за своим Георгием.
Он отполз в сторонку и громко, преувеличенно громко стуча полуботинками, подошел к палатке и твердо спросил:
- Можно?
- Аверя? Тебе чего? - Лев, видно, уже знал о цели его прихода, потому что голос его нельзя было назвать ласковым. Тут же он добавил: - Значит, это ты донес на меня, ты? И молчал?
- Не я! - в пылу, сам не зная, зачем врет, крикнул Аверя. - Кто вам сказал, что я? Не я!
- Сказали... Зачем пожаловал?
Аверя, вспотевший, с горящими ушами, сбивчиво объяснил.
- Завтра утром приходи, не хочу сейчас рыться в машине. Пока...
Аверя, опять громко стуча полуботинками, отошел и притаился в сторонке, не очень далеко от палатки: ах, как помогали ему жить маленькие книжки из военной библиотечки приключений!
Минут десять палатка молчала, потом послышался негромкий голос Льва он тоже, видно, читал эти книги и говорил так, что ничего нельзя было разобрать. Зато Аркадий проявил полное незнание шпионской литературы, потому что совершенно пренебрегал осторожностью и говорил чуть ли не в полный голос:
- А я думал еще с недельку здесь пожить... И, знаешь, все это мне вконец осточертело! Я приехал сюда отдыхать, а не... (Тут Аверя не разобрал.) Чтоб снова ввязался с тобой в поездку...
Лев опять что-то прошептал, но так, что Аверя и слова не расслышал.
Аверя уходил домой поздней ночью, и от горечи и беспокойства, от каких-то новых и неопределенных, очень трудных и непривычных для него мыслей у него прямо разрывалось сердце. Утром он явился на то же место. Огненно-красной палатки и "Москвича" как не бывало. Однако зеленая палатка, в которой жили парни, осталась. Аверя не знал, что делать, и в нерешительности присел неподалеку.
Вдруг из палатки донеслись женские всхлипывания и голос Аркадия:
- Да перестань ты, слышишь? Встречу его в Москве - не поздороваюсь.
- Но зачем было так сразу, - сказала женщина, - и так грубо, хоть бы слова выбирал, он бы не обиделся так...
- Слова? - с усмешкой произнес Аркадий. - Проймешь такого словами! Он... он и не понимает, что наделал...
- Куда ж мы теперь с палаткой и всем имуществом? На себе потащим?
Аверя слушал, не стронувшись с места.
- Довольно, - сказал Аркадий, и это слово, и все, что он говорил до этого, так не вязалось с ним, с его вялым лицом и рыхловатой фигурой. - Я не знаю, как посмотрю в глаза этому мальчишке, ведь он явится скоро... И почему не отдал ему вчера эту икону...
Дверца палатки шевельнулась. Аверя вскочил и со всех ног бросился с пляжа.
Глава 9
ЧЕТВЕРО В МОРЕ
Фима легла спать не поужинав. Да мать и не поставила ничего на кухонный столик. Легла, не раздеваясь, и лежала, уткнувшись в подушку. Такого еще не было. Фима думала, что родители смирились. А значит, нет. Молчали, терпели до поры до времени, ждали... Чего ждали? А может, просто нервы не выдержали...
Конечно, дело не только в этой иконе. Фима перебирала в памяти каждый день и час своей жизни в отцовском доме, вспоминала Артамона; перейти бы к нему...
Она лежала неподвижно, вдавив в подушку лицо, и не плакала, даже не всхлипывала. Ее плечи, руки, щеки, бока не горели, не ныли от ударов, хотя кое-где, наверно, остались синяки. Все это было так мелко и ничтожно по сравнению с тем, что надвигалось на нее, захлестывало, как прибой, поднимало вверх на волну, с которой далеко видно.
Фима вдруг впервые поняла совершенно ясно и отчетливо: в этом доме ей больше делать нечего.
Она не знала, спала ли хоть час. Все-таки к утру она, кажется, уснула и немного поспала. Ее разбудил Локтя. Он стоял возле койки, непривычно серьезный, с насупленными бровками, решительными глазами, и шептал:
- Фим, больше так не будет... Не будет...
- Уйди, - сказала Фима. Ей было неприятно, что кто-то хочет посочувствовать ей; но ведь Локтя и не сочувствовал. - Останься, - вернула она его.
Встала, причесалась.
- Я больше не буду здесь жить, - сказала она. - Не хочу.
- А что ж ты будешь делать?
- Поступлю куда-нибудь в техникум. Ведь кончила семилетку.
- Не уходи, Фим, - попросил Локтя, - мне без тебя будет плохо.
Фима посмотрела на него и вздохнула.
Услышала за окнами знакомый говор и выглянула в оконце. За оградой по ерику плыла Маряна со своим отцом.
Отец стоял в колхозной моторке и отталкивался веслом.
Не обращая внимания на мать, копавшуюся в огородике, Фима выскочила на клади и очутилась рядом с лодкой:
- Маряна, куда ты?
Маряна испуганно посмотрела на Фиму, лицо ее напряглось от каких-то мыслей, и тут же все это соскользнуло, и оно стало, как всегда, оживленное:
- За ракушей с батей собрались. Надо под пол подсыпать и возле дома. Не хочешь с нами?
- Очень даже! - Фима готова была броситься и расцеловать Маряну: хоть к черту на кулички убежать бы сейчас от всего этого!
- Бать, остановись.
Отец ее, коренастый курносый бородач в сатиновой косоворотке с расстегнутым воротом, собрал над глазами торчащие во все стороны брови.
- А ракушу куда класть будем?
Возле Фимы появился и Локтя. Он тоже жадно смотрел на лодку.
- И тебя? - спросила Маряна.
- Ошалела ты, девка! - возмутился Марянин отец. - Тогда сама езжай с энтой компанией, а меня уволь. Выговора из-за них получаешь, дом забываешь - и все мало.
Он сердился, из-под его усов вылетали злые, как оводы, слова. Он хмурил лоб, кривил в гневе щеки, но лицо его сердитей от этого не становилось: уж слишком несолидным, несерьезным делал его короткий, картошкой, курносый нос.
- Хватит, - засмеялась Маряна, - лодка у тебя огромадная, а это что дети, пустяшный груз, и на ракушу хватит, и еще останется... - И, видно, отлично зная характер отца, крикнула: - Залазьте!
Фима села на ватник Маряниного отца. Локтя устроился на носу, и отец стал молча отпихиваться веслом. Мимо них по кладям проходили жители: кто черпал с приступочек у калиток воду ведром, кто нес из магазина кругляк белого хлеба, прижав его к боку, кто, присев на корточки, мыл в воде старую черепицу.
Со всеми Марянин отец здоровался.
Фима сидела отвернувшись. Не хотелось никого замечать. И все-таки худшее, чего она боялась, случилось. Впереди, на лавочке, сидела Алка в коротеньком нежно-лиловом платьице и с таким же бантом в волосах.
Увидев их лодку, она вскочила и бросилась навстречу.
- Здравствуйте, здравствуйте! - затараторила она. - Как я рада, что вас увидела! Ну, как ты себя чувствуешь, Фима? Я так переживала за тебя, точно это меня исколотили...
Фима угрюмо смотрела в черные ребра лодки и чувствовала, как тяжело отвисают вниз щеки и плечи, как тянет на груди и спине платье, хотя была худа, легка и платье было свободно.
Алка шла за лодкой и возмущалась:
- Этому надо положить конец! Маряна, ты, как вожатая, обязана собрать отряд или даже настоять, чтоб собрали дружину, пригласить на сбор Дмитрия Алексеевича и Фиминых родителей и пристыдить их, получить с них слово, что больше такого не...
- Алла, иди займись чем-нибудь, - мягко прервала ее Маряна, - вон сколько воробьев на вашей черешне...
Алка застыла с открытым ртом.
- Да, да, о тебе же беспокоюсь: ведь с кладей чуть не свалилась в ерик в таком хорошем платье... Когда говоришь, надо смотреть под ноги. Сходи, девочка, сходи - попугай воробьев...
Алка прямо-таки растерялась.
- Хорошо, Маряна, - сказала она, - пойду...
Лодка пробиралась к каналу, выбирая наиболее глубокие ерики, чтоб не задеть винтом дно.
Иногда под мостами приходилось нагибаться, почти ложиться, чтоб проехать. На Дунайце отец положил весло и сильным толчком ноги завел мотор. Резко пахнуло бензином, стук двигателя ударил по ушам, и лодка понеслась по Дунайцу в сторону моря.
Канал был естественный - он представлял собой одно из гирлец Дуная и по сравнению с рекой раза в два сокращал путь к морю. Он был глубок, но у места впадения в море (да и само море там) был мелок, и по нему ходили только лодки да не сильно загруженные фелюги.
Быстро проскочили Шараново с домишками и кладями, с тополями и акациями на греблях и вылетели в плавни, в зеленую равнину с колышущимися до горизонта камышом и чаканом. Говорить из-за треска мотора было неудобно, и все молчали. Молчать было не скучно: день был яркий, добрый, и от скорости их обдувал свежий ветерок, ерошил на Локте слегка отросшие волосы.
Маряна сидела рядом с Фимой, и ее крепкое горячее плечо то и дело плотно прижималось к ее плечу. Фима видела ее профиль - задиристо вздернутый нос, смешливые губы и упрямый, выставленный навстречу ветру подбородок.
Иногда Маряна подмигивала ей, Фима улыбалась, и временами ей даже хотелось смеяться.
Скоро они вылетели в море, в его синеву, беспредельность, в блеск гребешков и ветер. Берега были в песчаных косах. Кое-где они заросли камышом и кустарником. По горизонту, усиленно дымя, карабкался крошечный, как букашка, пароход...
- Была в кино? - спросила Маряна.
- Ага. Только мне неловко. Я верну...
Маряна заткнула ей рот, засмеялась, и Фима чуть не упала с сиденья навзничь. Оправила волосы. Оглянулась.
Море слабо поворачивалось, то сверкая, как гигантское зеркало, то оказываясь в тени. В разных направлениях его пересекали шершавые ветреные полосы, и Фиме стало свежо и привольно.
Не в первый раз видела она море, и оно всегда тянуло ее. Оно пустынно, но полно жизни, сурово, но все в красках и переливах. В море никогда не скучно. Брат Артамон водит по нему сейнер, но никто не знает, что будет водить она, Фима. Может, сто раз латанную баржу, как злословил Аверька. Может, неведомый еще корабль, который живет только в чертежах конструкторов, что-то вроде реактивного судна, остроносого, узкого, как космическая ракета...
Мотор вдруг замолк. Лодка колыхалась на собственных волнах. Маряна сдернула сарафан, посмотрела вниз и спрыгнула в воду. Здесь было по пояс.
Отец подал ей лопату, взял что-то наподобие большого сака - железный обруч на черенке, нетуго обтянутый сеткой, - и сказал:
- Давай.
Маряна вонзила в дно лопату и вывалила в подставленный отцом сак мелкую гальку с ракушками и песком. Песок потек в воду, замутив ее, а ракушки остались в ячейках.
- Пойдет? - спросила Маряна, прежде чем снова вонзить в дно лопату.
Отец ответил не сразу. Взял из кучи ракуши горсть, поднес к глазам, стал рассматривать, перебирать белые и серые раковинки, то продолговатые, то круглые с загогулинками, то совершенно целые, то поломанные. Потом выбросил горсть в море.
- Не пойдет? - Маряна встряхнула головой.
- Рой.
Локтя, довольный больше всех, сбросил рубашку и, свесившись с борта, стал смотреть на дно.
- Ой, мальки, целая стая! - Он сунул руку в воду.
Крестик постукивал о борт лодки.
Сбросила свое платье и Фима. Стараясь хоть как-нибудь помочь, она, чтоб не обрызгать Маряниного отца, осторожно спустилась в море - вода ей была почти по грудь - и стала ногой разрывать ракушу. Она была не везде в море, эта ракуша, которой рыбаки любят украшать землю перед своими домиками. Везде были песок да ил. Ракуша была только в некоторых местах, и шарановцы хорошо знали эти места.
Работали часа два без перерыва. Фима поддерживала снизу лопату, когда Маряна начала уставать, и помогала поднимать ее, а то и сама сыпала в сак горсти ракуши. Потом стала загребать ее лодочным черпаком.
Найдена была работа и для Локти. Он перебирал ракушу, выбрасывая ломаную. Наиболее красивые и редкие ракуши - голубоватые и розовые с волнистыми узорами, похожие на перламутр, - откладывал в сторонку, оттуда - в нос лодки, для себя.
- Перекур, - сказал отец и прилег в корму, накрыв лицо картузом. Треснутый козырек закрывал глаза и лоб, сам картуз - лицо, но всего лица спрятать не мог, и наружу торчала подстриженная рыжеватая борода.
Маряна с Фимой передохнули и пошли купаться.
Локтя заныл, просясь к ним.
- Ну, прыгай в воду, здесь мелко. - Фима поманила его рукой.
Он прыгнул и пустил пузыри, забарахтался, забился: вода ему была по брови, а плавать он не мог. "А еще дунаец! - подумала с грустью Фима. Сейчас же буду учить. Я-то научилась, когда была года на два моложе его..."
Она подхватила братишку, подвела под живот ладонь, подождала, пока тот отфыркается, и отпустила:
- Плыви.
Потом Фима посадила уставшего Локтю в лодку, а сама с Маряной пошла поглубже, и они поплыли. Вода здесь была не очень соленая, но теплей, чем в Дунае, и плылось легко и приятно. Временами над морем пролетали большие черные бакланы, пристально вглядываясь в воду: искали рыбу.
Маряна плыла впереди; подмокшие на затылке волосы ее смешно слиплись. За ней неслась Фима. Она не жалела волос, мочила их в воде, ныряла и открытыми глазами смотрела на зеленоватое, переливающееся, все в бликах и белых пятнах дно. Потом Маряна легла на спину и раскинула по сторонам руки. Фима подплыла к ней.
- Ты вчера видала Аверю? - спросила вдруг Маряна.
- Нет, а что? - Фима насторожилась.
- А я думала, он сам к тебе заявится. Потом, когда я решила, что лучше не входить... Значит, побоялся. Чувствовал какую-то вину...
"Хочет, чтоб я рассказала ей все, - подумала вдруг Фима. - Интересно, говорил ли он ей, как просил у меня эту икону? Мне все равно. Возьму и расскажу..."
Маряна лежала на спине, смотрела в синее-синее небо, и ее слегка колыхала волна. Изредка струйки перебегали по ее ногам, сильным и загорелым, по животу, по шее, омывая выступавшую грудь.
И Фима все рассказала.
- А он тебе говорил что-нибудь про Алку?
- Ни словечка.
- Ну и правильно. Мужчина не должен уподобляться бабам базарным. И особенно про женщин плохое говорить не должен... Так вот, Алка, оказывается, все время торчала в палатках у этих туристов, особенно в красной, где жили Вера с Людой, выспрашивала их о последних столичных модах, о том-сем и, конечно, языком трепала про Шараново... И про Аверю наболтала, как он заметил Льва с фотоаппаратом и велел тебе бежать на заставу...
- Что ты говоришь? Почему ж я этого не знала?
- Я сама это узнала сегодня утром, когда Аверя забежал и рассказал обо всем... Говорит, спать не мог, держать в себе не мог это... Кто бы подумал, что все так обернется? Когда мне в райкоме комсомола поручали ваш отряд, я взялась не раздумывая:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12