А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Орлов Владимир
Нравится всем - выживают единицы
Владимир Орлов
Нравится всем - выживают единицы
* I часть *
1.
Один только Лукин мог сказать, что тогда происходило. Я карабкаюсь на самую высокую вершину, чтобы это увидеть. Он хорошо все знал, и я могу только догадываться, как собственно обстоит дело. Может быть, и Лацман это знал - не знаю. Во всяком случае, он имел такой вид, словно ему доступны все тайны. Я боялся подойти к нему со столь прямым вопросом. Представляю в этом случае его пренебрежительный взгляд. Я решил не морочить себе голову и самому все прояснить для себя. Как обычно, это принесло облегчение. В какойто момент мне даже показалось, что я догадался, но, на самом деле, это были лишь домыслы...
2.
В этом большом доме я был один, один не в смысле одиночества, а один, как я есть - номер сто - маленькая голова на худой шее. Однако кое-что все-таки было, например: стол. Это к нему я склонялся в глубокой задумчивости. Глубокой... Хотя, если разобраться (а разбираться особенно нечего), то я сидел просто так, от нечего делать. Как если бы сидел только я и никого вокруг не было. Значит, делаем вывод: моя голова здоровее и опрятнее - от кресла до кресла - любого другого предмета такой же величины и отношений со всем сущим. Чтобы, однако, совсем не впасть в кабалистику, я признаю негодность моей головы и всего остального.
3.
Толстый поролон, от которого веяло таким жаром, что было даже неудобно сесть на него, оканчивался гладким формованным краем, местами погрызанным и повсеместно грязно замусоленным. Я не мог, как уже было сказано, лежать на нем, но только, изогнув дугой все тело, упираться затылком и, может быть, локтями в его поверхность. Это-то совершенно и невозможно: ноги всегда найдут более плотную опору и не позволят мне просто так лежать, как бы я не пыжился. С другой стороны, зрелище замечательное, атлетическое, почти без из?янов и мелких помарок. Почти философское надрывание себя ради... ну, может быть, только ради денег. Партер ради денег. Вот.
4.
Дети. Они маленькие, в дымке их почти не видно. Не видно ничего. Один ребенок виден среди всех, с белой челочкой, в белой рубашечке, с плотно сжатыми губами, с глазами, полными детской тоски. Что он мне может сказать? Ничего. Да я и слушать его не стану. Вот выйду сейчас на помост, опустив голову, и подниму руки. Быстро тук-тук-тук по пюпитру, очень звонко, я бы сказал. Полное молчание во всем просвете. Можно еще послушать. Нет, определенно все чего-то ждут. И я жду тоже. Давайте замолчим. Давайте замолчим, дети. Мне ничего больше от вас не нужно.
5.
Как бы то ни было, а я пришел. Пришел, снял с плеча тяжелую сумку. И прошел в совсем мокрых ботинках на кухню, но потом в три шага вернулся на место и разулся. В доме была теплынь деревенская-возле-печки, батареи палили во всю. Я разделся до пояса и открыл в комнате балконную дверь, чтобы было чем дышать. Но дышать было уже нечем - появились явные признаки насморка и еще какой-то болезни. Я накинул на себя одеяло и стал ждать. И вот оно зазвонил телефон. "Кто говорит?" - "Лацман".
6.
Я не мог примирить себя с собой. На меня давило то неопределенное чувство, что я должен буду рано или поздно прийти к выбросу. Занять место, которое я уже давно собирался занять. Или нет, скорее, в этом предназначении не утверждал меня никто. Меня легко могли провести, но я уже точно знал, что я нахожусь в другом месте. Где это место - я хорошо знаю. Мое поле, мой огород, фигурально говоря, все чаще перед моими глазами. Раньше я видел его, как мне казалось, яснее, но теперь - а вникнуть в это просто не получается я вижу это в самом деле ясно. Может быть, таково видение настоящего, но больше я склонен думать, что здесь замешано мое неочевидное утомление. Мне надоело, я чуть-чуть сбился ориентиром и сижу, как уставший путник, у края дороги. И эта усталость напрашивается сама по себе. Нет смысла ничего продолжать.
7.
Я стоял один. Мне мерещилась всякая чепуха, и я обмахивался кожаной перчаткой, хмурился и отводил глаза. Так бы я и стоял там, если бы не подошел Лацман и не ущипнул меня за одно место. Я вскрикнул и упал без чувств. Когда приехала скорая помощь, я был уже 10 минут как без дыхания, и, следовательно, они приехали поздно. Лацман тоже подходил несколько раз и трогал ладонью лоб. Пока люди разговаривают - ничего не видно, но как только начинается драка - сразу видно, кто победитель.
8.
Чувственными частями мозга я знаю не только где нахожусь, но и что меня ожидает, то есть то, что может последовать в следующую минуту. Я неверно опускаюсь на невзрачный стул и, уставившись в пол, проговариваю: "На самом деле, мне нет никакого смысла не доверять себе. Но вот только одно это чувство внушает назойливое подозрение. Я всегда обходился малыми средствами для решения казалось бы невозможных задач, но некоторым кажется, что я сам прилагал такие малые усилия. Нет, уверяю вас - мал был мой инструментарий! Поэтому когда я только прикоснусь к задаче много сложнее меня, я стану сразу чуть-чуть независимее..." И так далее и тому подобное. Я встал и вышел вон. За мной последовала неслышная тень моего шагомера.
9.
Я не внял уговорам моих домашних и вышел на улицу в легкой осенней куртке без шапки и шарфа. Перепрыгивая через лужи, я вдруг заметил стоящего у столба Лукина. Он стоял как-то странно: спина ссутулена, руки опущены. Я обогнул его с правого фланга и остановился в трех шагах от него.
- Дуешься? - спросил я.
В молчаливом своем образе он только поводил глазами.
- Я имею ввиду, тебе не дует? - поправился я.
Он молчал.
- Лукин! - сказал я строго, - мне похуй, что ты там обо мне думаешь, но я мог бы запросто вытащить тебя отсюда за одно место, но мне это было бы самому неприятно. Он как-то сбоку и гордо посмотрел на меня.
- Ну что, я не прав? - спросил я.
- Мне гадки ваши речи, сударь, - ответил он и губы его задрожали. У меня даже в голове зашумело, как он это сказал. Он в упор посмотрел на меня, и я отвел взгляд. Теперь я мог преобстоятельно покумекать: откуда он взялся? Зачем он свалился на мою голову? Почему я до сих пор не на Первомайской, куда собирался ехать? Вопросов оказалось море.
- А что? Я думаю, тебе было бы приятно прогуляться со мной? - светски обратился я к нему, стискивая до боли кулаки. Он так и упал, как стоял, и застыл, как бревно, на тротуаре. Я медленно приблизился к этому месту и наклонился над ним. Лукин был мертв, судя по остекленевшему взгляду.
10.
Что сказать об опущенной в расстроенных чувствах голове? Мне не хватало цвета, или просто засуха во рту, переходившая к сердцу, не давала мне ровно глядеть перед собой. То есть что хотите придумываете, а я останусь страдать и страдать всеми своими суставами и расслабленными мышцами спины, лодыжками, запряженными для горя, и внутренностями, горячими, но не дающими тепла.
11.
Окно было закрыто. Но была открыта форточка. Комната содержала гардины, мебель и запахи. Это был об?ем, который никуда не мог извлечься. По этой комнате можно было ездить на велосипеде, играть в футбол, не знаю, может быть, даже гимнастировать. Я проникся этим настроением и не хотел сходить с места. Брюки висели на чем Бог послал. Немного влажной сырости во рту и на ладонях. Я потирал рукава, запястья и хотел приблизиться к своему собственному изображению. Это была какая-то слюдина, ловкая аппликация мазков. И это было своеобразное испытание для меня. Лукин лежал на диване в ожидании подземного толчка и непричесанные патлы спадали вниз, как грязная ветошь, ноги были раздвинуты и согнуты в коленях.
- Ну что, узнаешь? - спросил он.
- Нет, - ответил я, - ничего похожего. - И разочарованно выдохнул весь воздух. Мы нерешительно посмотрели друг на друга и я сказал:
- Можно сварить кофе.
- Погоди, - проговорил он, - еще успеешь. - И заерзал на диване, почесываясь и поджимая ноги.
- Послушай, Лукин! Почему ты такой грязный? - спросил я.
- Как грязный? А ты не знаешь? - удивился он. - Мы тут вчера пили. Инка собиралась уезжать. Купила билеты, все. Я даже не знал, что она с Казанского уезжает. Я думал, что она где-то здесь живет - в Подольске или Воскресенске, а оказалось - в Самаре. Лукин вытащил у себя из-под ног скомканное стеганное одеяло и, поеживаясь от холода, стал в него заворачиваться.
- Вначале мы стояли на набережной. Был я, Марат, Лешка Лацман и девчонки. Этот придурок, Марат, что-то ему не понравилось, а я до этого все говорил, говорил, ну вот... Он вдруг начинает относиться ко мне с явным неприятием, делает какие-то ложные замахи. Я хватаю его за кулак, руку вниз и говорю: "Что с тобой? Успокойся!". Девчонки с Лацманом тут же нас разнимают. А он мне так настойчиво в скулу левой, как молотком. Тут я превратился в льва. Следующий момент пропущен, но помню, как я его уже гну через бортик. Выкинул бы его, ей-Богу, если бы меня не оттащили.
- А что это с ним? - спросил я.
- Не знаю. Какая-то фраза ему не понравилась. Я ведь простудился до этого. Говорю: "Пошли назад в общагу". Тут заходим, в холле первого этажа огромное скопище солдатни. Уже на вахте меня останавливает какой-то дембель - может знаешь? - такой невысокий, волосы стоят ежиком. Я кипячусь, в принципе спокоен, но вижу себя как бы со стороны, говорю довольно быстро, типа: "Мне так и так надо пройти..." и что-то в этом духе... Пока Лукин все это мне рассказывал, я двинулся вдоль стены, которая и сама была расписана и плотно завешана работами присутствующего автора. Кроме росписей в духе Филонова, висела картина в академической манере откровенно исторического содержания... Она стоит (похожа на Инку) в легкой тунике, высокая прическа. Он (вылитый Лацман) восседает на троне, ноги широко расставлены, ступни обуты в сандалии, рука опирается на кипарисовый посох. Никто не движется. То ли Инка не решается уйти, то ли Лацман все никак не успокоится, что ей надо уходить. Не единого слова. Бесстрастная телесность и безжалостный закон замещения полов. Она смотрит куда-то, пока его поясница каменеет... Рядом на стене я заметил небольшой печатный текст, заключенный в рамку: "Памятка животного-опылителя". Так, иногда, в домах выставляют аттестаты и почетные грамоты. Я подошел поближе и громко спросил:
- Это правда?
- Что? - не понял Лукин.
- Что растения их привлекают.
- А-а! Да нет, конечно, все это неосознанно. Животные идут туда, как на убой, покорно встают на колени и пожирают пыльники и медоносы. Растения их и не привлекают вовсе. Каждый такой прорыв для них неожиданность. Они сконфужены, поскольку это необычное для них употребление. Когда же с?едено все без остатка наступает момент изумления. Акт поедания как бы теряется, выпадает из памяти. Необычное торжество неосознанного. Все позабыли, что с ними случилось и уж подавно мотив содеянного. Животное-опылитель немного задумывается. То, что называется "подкрепиться" - вряд ли относится к данному случаю. Скорее, кто-то кого-то из?ял. Вот самый точный вердикт.
- Поэтому необходима памятка? - спросил я.
- Да, - ответил Лукин.
12.
Я позабыл науку толкованья. Толерант - это кролик, который сидит на выпасе и суетливо уплетает клевер. Глаза как всегда косые, нормальное глубинное зрение ему просто в тягость. Одним кроликом меньше, одним кроликом больше. Я вышел из своего стеклянного парадного что-то насвистывая, размахивая портфельчиком, вскрыл как портсигар Лацмановскую "шестерку" и, побарахтавшись немного у открытой двери, влез в нее и с места тронулся. Если задаваться вопросом: как могли это допустить? То, пожалуй, я отвечу, что сам двигатель, система передач и дремливый радиатор ждали этого, ждали лишь этого мелкого обоснования - сидящего и нажимающего на педали человека. Так что я здесь не при чем. Другой вопрос: почему именно я сел в машину? На это ответ: я хотел как-нибудь сесть. Нет, не ехать никуда, не тормозить, не поворачивать - ничего, а только сесть на место. Поэтому все это: начиная с выхода из под?езда, так что меня уже заранее было видно, с закрывания двери (она сама закрылась), с неторопливого вышагивания - вроде бы неторопливого и вроде бы непринужденного, а на самом деле... - и кончая пугливым троганьем с места, падением в обрыв заведенной машины - все это простое совпадение, на которое найдется сотня других причин, о которых мы не догадываемся. Ну, собственно... здесь есть момент будоражащего авантюрного риска.
13.
Мне легко было к нему обратиться, потому что он стоял неподалеку. Я вызвался помочь одной женщине, которая тащила тяжелый терракотовый чемодан опоясанный тягловыми ремнями, с раздвигающимися подпорками внизу. На меня смотрели эти удивительные глаза, когда я подтолкнул его плечом. И сразу в них вспыхнуло и смущение, и растерянность, и прищуристая коммивояжерская улыбка молодого ашкенази. Сразу.
- Ой, извините, - тяжело вздохнул я, словно пер этот чемодан уже с километр. Он сделал полуоборот неподвижной фигуры в мою сторону, провожая меня взглядом и так же лучезарно улыбаясь. Я донес чемодан до первого же угла и оставил его хозяйке без всяких об?яснений, до лифта было еще метров 10. Я достал пачку "555" и, прямо открыв ее перед собой, двинулся к Лацману (да, по-моему, его звали Лацман). Он смотрел на меня с той же лукавой любезностью, словно собирался наговорить мне кучу сладких тинейджерских комплиментов. Но он только увернулся.
- Леша, - тихо позвал я.
- Привет, - мягко произнес он, глядя на меня как-то снизу.
- К тебе можно подключиться? - спросил я уже без обиняков.
- То есть?
- У тебя есть энергия?
- Если есть, то немного, - ответил он смеясь, похлопывая себя по ширинке.
- По-настоящему это никогда не получится, - загадочно проговорил я и предложил ему сигарету. Он взял ее неуверенно, словно сомневаясь сигарета ли это, и стал разминать ее в пальцах. Ничего не могу сказать. Может быть, он рассчитывал, что она будет с сюрпризом, и поэтому закашлялся при первой затяжке.
- Я видел твою работу, - сказал я как бы между прочим, хотя это была первая фраза после прикуривания.
- Да? Нет ничего проще - я видел твою, - ответил он. Я удивился. Этого просто быть не могло.
- Ну, в смысле, с чемоданом, - пояснил он.
- Да нет. Это я просто помогал одной женщине, - торопливо заговорил я. Лацман как-то по-особому напрягся, словно собираясь перейти к словесной атаке. Я с трудом это перенес и выговорил довольно легковесно, глотая истерический комок:
- Я - режиссер, - С легким взмахом руки. Нет, я даже чуть-чуть присел.
- Встань, не унижайся, - проговорил он, проводя рукой мне по плечу. - Я понял тебя.
- А еще у меня есть сценарий, - добавил я уже смущенно. О машине ни слова.
14.
Я был летающим. Неловко говорить об этом, потому что все, что запечатлелось - не отличалось от обычного задирания ног. Хотя в этом было что-то такое знаменательное, словно это была вырезка из газеты 20-летней давности. Я только боюсь, что самым дрючным образом сам себе перестану верить. Такие полные губы, глаза подведенные ретушью и сочувствие в раскинутых ладонях, почти сожаление о случившемся. Хотя я и хотел этого сам. Чего именно - не помню. А все остальное - подтерлось со всех сторон. Мало чему теперь можно верить - фотографию ведь тоже не я делал.
15.
Я даже боюсь говорить об этом, но ее привлекательность заключалась в том, что на ней не было никакого платья. Она обычно носила брюки или джинсы, которые так безостановочно определяли ход ее бедер и плоскость живота, что я не переставал говорить ей:
- Марина, в твоем туалете чего-то недостает, тебе не кажется? - И все это в какой-то парализованной манере, со сведенными ногами и свернутой набок головой.
- Тебе, наверное, просто кажется, что я не одела чего-то? - спрашивает она.
- Нет, я именно говорю о том, что уже все есть. Но лишней детали здесь было бы просто не втиснуться, - путано об?ясняю я.
- Ничего страшного, - неопределенно замечает она.
- Как это "ничего страшного"? - восклицаю и беру ее больно за запястье. - Я же вижу, что здесь чего-то нет. Не буду же я тебе врать. Я хочу, чтобы у нас была хоть какая-то взаимность в этом вопросе. Я не требую, чтобы ты накинула плащ или примерила юбку подлиннее. Кстати, она бы тебе пошла. И тут я остановился, потому что Марина уже пару секунд интенсивно смотрела совсем в другую сторону - туда, где без толку слонялись молодые люди.
- Марина, куда ты смотришь? - внимательно спросил я.
- Что? - рассеяно переспросила она. - Ах, да. Платье, длинная юбка. Я сосредоточился и подумал про себя: "Ничего, что она такая рассеянная. Главное, что у нее все-таки положительный характер. И она запросто завтра сделает мне какую-нибудь услугу. Просто за так. Она добрая". Больше я ничего не буду говорить по этому поводу.
16.
Слитный облик. Нельзя поверить, что оно (лицо) одно. Я и не верю, собственно. Приди приходя. Что я ей сделал? Что она мне сделала? Хорошо бы еще, если я был бы ко всему этому равнодушен. А я ужасно неравнодушен. Почти застенчив. Она что-нибудь обо мне знает? Пожалуй, слишком поверхностно. Глубоко знать не надо. Никого. Однако, если внимательно посмотреть на этот вопрос, то ее напутственность мне даже импонирует. Ведь она готова к простому взаимодействию? Да, не без этого. То есть в иной момент я даже могу на нее рассчитывать? Да. Чуть-чуть маразма и валяйте. Вот. А ты говоришь многолика... Сразу многое вспоминается. Сразу. Прежде, чем начнешь простой человеческий разговор. Хотя с такими людьми ничего человеческого не получается.
17.
Леша Лацман, по кличке "И-а", сидел спиной к отсутствующим в своем летнем костюме и перебирал у себя в столе какие-то бумажки. Я подошел и осторожно до него дотронулся. Он вздрогнул и как-то из-под низа повернулся ко мне, показывая свои невидящие глаза, то есть он все-таки что-то видел, но у него было, по-моему, процентов 10 от нормального зрения.
- Ты пришел? - спросил он своим сухим голосом.
- Да, явился.
- Садись, пока я копаюсь.
- Что-нибудь потерял?
- Кремень. Был где-то тут. - Он поднес почти к самым глазам обломок грифеля и протянул его мне. - Посмотри, это не он?
- Это грифель.
- А, черт.
- Тебе для зажигалки?
- Ага.
- Наплюй, я тебе спички дам.
- Да не надо, я только что зажигалку заправил.
- Давай, я тебе помогу.
- Давай, а то я не хера не вижу. Я заглянул в ящик стола и увидел, сколько там всякого хлама.
- У тебя, что здесь - мусорный ящик? - спросил я.
- Ага, - радостно закивал Лацман. - Ты не знаешь, кремень магнитом притягивается?
- По-моему, нет. - Тогда скажи мне, можно что-нибудь вместо кремня вставить?
- Если только палец, - ответил я.
- Жалко. Лацман задумался.
- Знаешь, хрен с ним с кремнем.
- Уверен?
- Абсолютно. Похоже, он снова прозрел.
18.
Почему-то и она тоже сидела передо мной нога на ногу. И в этой посадке, возможно заимствованной у раскрепощенных богемных русалок, была нарочитая, вызывающая независимость. Но я не хотел, чтоб эта манера, превратила нашу беседу в дистанционную перекличку, я хотел подвинуться к ней поближе, заглянуть ей в глаза, провести рукой по колену. Но сразу этого сделать было нельзя. Поэтому я начал издалека, с озабоченной, невнятной физиономией и невозмутимостью в голосе:
- Марина! На меня смотрят как на человека готового и склонного настраивать кого-нибудь в свою пользу, переубеждать и вообще навязывать что-то негодное и даже, если я этого не могу пропустить мимо себя, доводить до истерики. Все это неправда. Я даже удивляюсь, как люди могут вообще такое думать. Но есть в этом и доля правды, ведь истерика, к примеру, свойство совершенно определенных людей. И говори им хоть что угодно или молчи на том же самом месте - они все равно заведутся, будь я даже безобидным как этот стол. Она располагающе улыбнулась.
- Нет. Я так не думаю. И вообще ничего подобного о тебе не слышала.
- Замечательно! - воскликнул я и вскочил со стула. - Замечательно. Я не кажусь тебе страшным и это нормально меня организует.
- Во всяком случае, я не собираюсь таиться, - проговорила она грудным голосом. Я в подтверждение покивал ей, прикрывая глаза, и, облокотясь на книжный шкаф, проговорил, как бы между прочим:
- А вот это все твое. Она мягко поднялась и подошла к тому месту, на которое я неопределенно указывал. Она оглядела ярусы книжного шкафа сверху до низу и обратилась ко мне:
- Я собственно и зашла за этим.
19.
Без лишнего не может быть и нужного. Восемь светофоров из последних сил сигналили о приближении этого незримого Лишнего. Я стоял, глядя в окно, и ждал его появления. Должно быть, ему надлежало появиться в один из тех моментов, когда линия огней сомкнется у меня на глазах, и я в этом пунктире обнаружу навязчивый образ огненного круга. Я переместил свое тело на 10 см. вправо и среди больших и малых наслоений наткнулся на острый угол - обычный письменный стол, на поверхности которого я обычно развертываю свои скольжения, на гладкой, как стекло, поверхности. Я отвожу назад торс и голову и вдруг слышу в неизреченном эфире десятка два сбивающихся голосов.
- Полейте на меня, я самая красивая, - говорит один голос, и я наклоняюсь в его сторону.
- Примите вправо, я испражняюсь! - кричит другой.
- Отрепетируйте, пожалуйста, это место, - скользит третий, и я понимаю, что попал в умопомрачительный хаотический бардак. Мне на голову натягивают полиэтиленовый мешок, и я об?являю:
- Примите меня, как слово. И тогда все они становятся тише. Я с удовольствием замечаю этот момент, потому что во всем однообразии всегда найдется одна одухотворенная фраза.
20.
Переплетающиеся ресницы не давали мне точно определить расстояние. Я уводил голову, от внутреннего напряжения сводило руки, которые судорожно цеплялись за подлокотники. На этих же руках я поднялся, удерживая туловище прямо, и перенес ноги на свободное место.
- Стоп! Я сама принесу, - сказала Марина и протянула мне...
- Что это? - спросил я.
- То, что ты пытался увидеть. Теперь я посмотрел на нее бессмысленно, конечно. Она действительно серьезно на меня смотрела.
- А почему ты суешь мне ЭТО в руки? Спрячь в передник и никому не показывай, - выговорил я, надеясь на ее понимание. Она замотала головой, словно задыхаясь, раздираемая каким-то сомнением.
- Я ЭТО положила бы и за пазуху, если бы тебя здесь не было, - с трудом об?яснила она, и я увидел, что она чуть не плачет.
- Почему? - делано удивился я, хотя знал, что удивляться здесь, собственно, нечему. Тут на несколько секунд выглянуло солнце и осветило ее глаза - незначительная деталь. Я захотел ей помочь.
- Положи, положи, - повторил я , но не сказал куда, подразумевая выбор. Она разжала ладонь, и ее длинные красивые пальцы натянулись, как струны.
- Ну? Она молчала.
- Ну хорошо, - сдался я. - Дай ЭТО сюда. Она коротко поцеловала меня, так что я вздрогнул, и вскочила на стул. Я увидел ее рост и отчаянную красоту. Вот зачем женщин надо возносить на пьедестал.
- Видишь мою стать? - как-то по особенному обратилась она и изящно провела по волосам. Я сглотнул от волнения и только после выговорил:
- Самая подходящая...
- Я не буду морочить тебе голову. У тебя это лучше получается.
- Да, наверное, - поспешил подтвердить я. Она снова с большим смятением повела головой:
- Видишь ли? Я буду говорить то, что считаю нужным.
- Да! - Я принимал это как приговор.
- Все, что мне про тебя говорили, оказалось правдой. Мои руки выше локтя во всей своей беззащитности тянулись и производили строго вертикальную жестикуляцию. Что это, если не театр Вупперталя? И я качался на своих плечах, как повешенный или утопленник, и волосы действительно стали мокрыми.
- Почему же ты молчишь? - спросила она.
- Я думаю, что меня поперхнуло на ровном месте.
- Тебе довелось... на тебя накатило... О большем я знать не хочу.
- Вот! И я такой же... Но почему?
- Ты хочешь знать почему?
- Да, - твердо ответил я.
- Все дело в физиологии, той самой, о которой ты говорил. Извращенный вкус плюс слишком большое внимание к деталям.
- И все?
- Пока я больше ничего не придумала.
- Ну это все ерунда. Потому что это слишком сложно.
- Конечно, конечно.
- Итак, обмен веществ, непродолжительный сон, потные ладони...
- Да, милый, потные ладони.
- Вот это и все?
- Предостаточно.
- Слушай! - вдруг закричал я. - Не знаю, что вы там со своим Лукиным-Лацманом хотели из меня сделать. Только я рано или поздно до этого додумаюсь.
- Умаляю, Костя. Мы, по-моему, все это уже обсудили.
- Черта с два! Я ничего не понял. И тут вовремя появился Мишка Лукин.
21.
Я забрезжил, как свет, я отнялся от самого себя и стал неизреченно смолкнувшим. Ровно, постепенно, куда ни кинь. От меня осталось совсем немного. Я сохранил малую часть. На меня смотрели с интересом, когда смотрели, а когда нет, тогда и я был неразличим.
22.
Миша Лукин имел длинные руки и большую чугунную голову. Он сидел напротив меня, прямо через перегородку, и смазывал суставы вазелином. Я боялся и подумать об этом: "А что если вот эти масляные пальцы начнут листать томик Георга Гейма? Нет, это немыслимо!"
- А что, я смог бы перелистать Георга Гейма, - сказал он уверенно. Меня часто об этом просят, например, пройтись по железной лестнице, по железной трубе, - продолжал Миша. - И если бы это не был мой родной город, то я, как джентльмен, свернул бы по тротуару.
- Мимо восьмого дома? - переспросил я.
- Вот именно. Мимо банка, 48-го и 8-го дома. Эта улица хорошо мне знакома.
- Но ведь, если не ошибаюсь, там нет никаких перил, ограждений, котлованов и прочей чепухи, от которой колени и локти пухнут? - спросил я, намереваясь поднять собеседника до более значимой идеи.
- Да! - неуверенно, но твердо согласился он.
- Тогда, сделай милость, об?ясни мне дураку, с чем связано твое отрицание. Лукин заерзал на стуле, по-ученически поджимая под себя ноги.
- Ну... это мое основополагающее сознание, - сказал он, крепко выкрутив слог. Я встал и подошел к темному окну.
- Ничего не понимаю, - произнес я задумчиво, глядя в темноту. - Стало быть, ты там один такой остался.
- Как есть один, - по дурацки поддакнул Миша.
- И, стало быть, ты-то и находишься на этом самом месте, на которое мне неоднократно указывали?
- Да, и не спроста, - ответил он. - Место-то необычное. Встанешь к нему лицом и словно солнце перед тобой, поворачиваешься боком: Мачу-Пикчу - оно и есть Мачу-Пикчу.
Я задал ему еще несколько вопросов, после чего друга моего повели и повели в сторону наибольшего самоосознания. Это буквально. А на словах - его вывели в другое измерение.
23.
Ногти на ногах иногда покрываются таким бронзовым налетом. Я снимаю носки, леплю комок и забрасываю под кровать. Там они наскакивают на целый склад носок и зарываются в пыли. Я шевелю пальцами, гляжу через них на свет. И вдруг выношу для себя странное умозаключение. Я здесь без друзей (Лацман и Лукин не в счет), без достойной компании сверстников, без цели и ясности. Остается, подминая под себя ложе, крутить в воздухе ногами - делать упражнения для укрепления мышц живота. Много ли пройдет времени, прежде чем что-то изменится, пока появятся результаты? При тесном общении с новой группой мышц - недели три выстраданной адаптации, учитывая прочие хозяйственные издержки - еще две недели. Деньги, конечно, кончатся, и я окажусь в таком же идиотском состоянии. Ждать нечего. Важно состояние.
24.
Катясь на шаре, - а щепки в вентиляции? - призрачно хрустя на пергаментом обтянутой болванке по битому стеклу, с изогнутым телевизионной помехой бедром, со взлетными руками - она достигла бордюрного камня, мягко спрыгнула, выбросив вперед ножку. Короче, любезница, поигравшая в теннис, запускавшая воздушного змея, бокал шампанского и смех на свежем воздухе.
- В чем дело? - спросил я. - Тридцатиминутное опоздание. С тебя три тысячи. Омрачается в лице.
- И десять за свернутый каблук, - добавляет она.
- Да, и десять за свернутый каблук, - соглашаюсь я.
25.
Я не видел ее лица, смутная размывка путающаяся под ногами. Я опускал руки, пытаясь нащупать плечи или голову, но все время щупал крутой теплый бок с выступающими ребрами. Я еле слышно окликнул ее. В полной темноте. И только где-то слева мелькнула пара желтых глаз. Я подвигал коленями, они болтались свободно. "Значит, она не здесь", - подумал я. Вдруг рукав на майке стал топорщиться.
- Марина? - прошептал я в темноту.
- Тсс, - раздалось у меня за спиной.
- Можно я свет включу? - спросил я со слабой надеждой в голосе.
- Нет, пожалуйста. Я еще к тебе не привыкла.
- Хорошо. Тогда дай мне руку. Руки долго не было. Я тщетно ловил воздух перед собой, пока не схватил воротник своей рубашки, висевшей на стуле.
- Где же ты?
- Я здесь, - пронеслось со стороны дивана.
- На диване? - на всякий случай переспросил я. Молчание. Я подошел, сел осторожно на его край. Провел рукой по матрацу. Она сидела на спинке, я узнал ее ступню.
- Мне холодно, - пожаловалась она.
- У меня ничего нет с собой, - ответил я.
- Ну вот я и забралась повыше. Я решил больше не вступать в полемику и, схватив ее за длинную ногу, потащил на себя. И довольно долго перебирал руками, пока она не сказала:
- Ну, хватит. Я сама. - И мягко спрыгнула на пол. Раздался хруст, шарниры повыскакивали. Тут из-за туч вышла луна, и я увидел ее распростертой на полу.
- Какая ты красивая, - прошептал я.
26.
Совершенно пусто. Не за что зацепиться взглядом. Можно только скользить, вглядываться. Но все это обращено не во вне, а только в себя. Подошел Лацман, ступая по песку, как флегматичный мул, трижды проклятый. Остановился, не проронив ни звука. На тысячу километров сплошная безводная пустыня и безоблачные небеса. Тысяча километров на одном дыхании, или, так скажем, издыхании. А я вдруг вспомнил, что в домике под карагачом я оставил письмо, и хотел было повернуться, но тут вспомнил о Лацмане, который стоял рядом, у меня за спиной и ковырялся в ухе.
1 2 3 4 5