А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



Родольф Тёпфер
У Жерского озера
Из Сикста в долину реки Арвы можно попасть, перейдя через высокий горный хребет, который тянется от Клюза до Салланша. Этот путь совсем не известен, им пользуются только контрабандисты, которых в этой местности множество. Эти смельчаки запасаются товарами в Мартиньи в Валлисском кантоне; затем, нагрузившись огромной поклажей, они проходят через неприступные ущелья и спускаются во внутренние долины Савойи, в то время, как таможенники зорко караулят границы страны.
Таможенники – это люди в мундирах, у них грязные руки и вечная трубка во рту. Сидя на солнце, они бездельничают, пока мимо не проедет экипаж, который здесь едет именно потому, что в нем нет ни на грош контрабанды.
«Вам нечего предъявить таможне, сударь?
– Нечего».
Несмотря на столь решительный ответ, они тотчас открывают чемоданы и суют грязные руки в чистое белье, шелковые платья и носовые платки.
За это занятие государство платит им деньги, что мне всегда казалось забавным.
Контрабандисты – это люди, вооруженные до зубов и всегда готовые пристрелить таможенника, вздумавшего прогуляться по дороге, которую они облюбовали для себя. К счастью таможенники об этом догадываются и не совершают прогулок, а если и совершают, то в другом месте. Это мне всегда казалось признаком такта, присущего таможенникам.
Таможни и контрабанда – две язвы нашего общества. Полоса таможен охватывает страну, словно поясом, сотканным из пороков и беспутства. Походы контрабандистов – отличная школа разбоя и преступлений, из которой ежегодно выходят способные ученики, а позднее государство берет их на содержание, предоставляя им кров и пищу в тюрьмах и на каторге.
С таможенниками мне часто приходилось иметь дело. Мои рубашки удостоились высокой чести: их ощупывали агенты на всех границах всех государств с абсолютистским или же иным строем. Однако ничего запрещенного у меня не находили. Кстати, по поводу рубашек я могу рассказать одну историю. Я направлялся в Лион. В Белльгарде обыскали наши чемоданы, хотели пощупать и нас: Женева оттуда недалеко и опасались как бы мы не провезли изделия часовой промышленности. Я безропотно подчинился этому требованию; но один английский офицер из нашей группы путешественников, узнав, чего от него хотят, спокойно вынул из кармана нож и объявил, что разрежет пополам «как первого, так и второго», кто только попробует пощупать его.
Поднялся страшный шум. Таможенникам нужно было лишь выполнить требования устава, но бравый победитель при Ватерлоо, потрясавший острым стальным тесаком, перепугал их до смерти . Тем не менее начальник таможни повелительным тоном повторял: «Обыщите этого человека!» А тот, приходя все в большую ярость, тоже повторял: «Только подойдите! я буду разрезал пополам первого, второго, а с ним и третьего». Под «третьим» он подразумевал начальника.
Раздражение почтенного джентльмена было так велико, что дело могло бы кончиться трагически, но тут я решил вмешаться. «Пусть этот господин, – сказал я, – передаст таможенникам свою одежду, и они выполнят свою обязанность, ни в коей мере не задев его достоинства!»
Едва я это произнес, как англичанин, согласившись на мое условие, быстро сбросил с себя одежду и начал швырять в лица таможенников один за другим предметы своего туалета. Он остался в чем мать родила, и я никогда не забуду, с каким видом он закричал, нахлобучив на голову начальника свою рубашку: «Держи, негодяй, держи!»
С контрабандистами я имел дело не столь часто; но однажды я с ними столкнулся, когда решил пройти в одиночку от Сикста до Салланша по горам, о которых я уже упоминал. Я расспросил о дороге: мне сказали, что не доходя до вершины горы, я увижу маленькое озеро, которое называется Жерским; затем надо будет пройти скалистым хребтом, пересекающим снежное поле, после чего придется спуститься к лесам, которые высятся со стороны Салланша над водопадом Арпена. К концу трехчасового быстрого подъема я обнаружил маленькое озеро. Это водоем, зажатый между зелеными горными склонами, которые отражаются в нем, принимая более темную окраску, а сквозь прозрачную воду виднеется дно, покрытое ослепительно ярким мшистым ковром. Я уселся на берегу и по примеру Нарцисса стал глядеть на себя в воду… глядеть, как я ел крылышко цыпленка, причем удовольствие созерцать свое изображение нисколько не отвлекало меня от этого занятия.
Помимо собственной особы я увидел в воде опрокинуты вершины соседних гор, леса, словом всю прекрасную здешнюю природу, да еще двух воронов, летавших высоко в воздухе. Отражаясь в озере, как в зеркале, они, казалось, летели в самой его глубине, будто добирались до центра земли. Пока я развлекался этим зрелищем, на склоне горы, куда я собирался взобраться, как будто что-то зашевелилось: то ли голова мужчины, то ли женщины, а может быть – и животного, во всяком случае – голова живого существа. Я тотчас же стал всматриваться, желая узнать, что это такое, но ничего не разглядел; приписав это видение колебанию волн, я вновь пустился в дорогу, в полной уверенности, что кроме меня кругом никого не было. Однако мне все-таки чудилось, что я нечто увидел, и я то и дело останавливался, озираясь по сторонам. Когда я дошел до места, где мне привиделась отраженная в воде голова, я с большой осторожностью обогнул несколько скал и удвоил свою осмотрительность.
В долине мне рассказали историю, случившуюся как раз в том самом узком проходе между скал, по которому я сейчас поднимался. Мне кажется, что теперь будет уместно эту историю пересказать. Здесь прошли друг за другом восемнадцать контрабандистов, каждый с мешком бернского пороха на спине. Последний в этой цепочке заметил, что его мешок стал значительно легче и уже готов был порадоваться этому, но вдруг его осенила блестящая догадка: ноша облегчилась, потому что из нее высыпалась часть товара. И действительно: по тропе вслед за ним протянулась длинная пороховая дорожка. Конечно, это потеря, но главная беда была в том, что появился знак, который мог выдать и погубить их всех. Он велел им остановиться, и все семнадцать сели на свои мешки, воспользовавшись случаем, чтобы стереть пот со лба и хлебнуть глоток водки.
А в это время сообразительный контрабандист повернул обратно и направился к месту, откуда начиналась пороховая дорожка. Через два часа он был у цели и поджог порох огоньком своей трубки, чтобы уничтожить предательский след. Две минуты спустя он к своему великому удивлению услышал оглушительный взрыв, который прокатился среди каменных стен, загрохотал в долинах и отдался эхом в ущельях; то взлетели в воздух семнадцать мешков, взорванных пороховою дорожкой, а вместе с ними – сидевшие на них семнадцать отцов семейств. По этому поводу я выскажу два замечания.
Во-первых, история эта истинная, любопытная и забавная, достаточно правдоподобная, засвидетельствованная легендой и узким проходом между скал, который существует и поныне, в чем каждый может убедиться на месте. Я считаю эту историю столь же достоверной, как переход Аннибала через Малый Сен-Бернар. Как доказать истинность перехода Аннибала через Малый Сен-Бернар? Вам сначала покажут обломки белой скалы у подошвы горы, а потом уверят, что это именно та самая скала, которую карфагенянин, взобравшись на верхушку горы, повелел расплавить с помощью винного уксуса .
Во-вторых, в нашей истории говорится о гибели семнадцати человек, но обратите внимание: остался один, чтобы поведать миру о случившемся. В этом, если я не ошибаюсь, основной признак, crit?rium образцового рассказа: ибо, если во время битвы, народного бедствия и вообще какой-либо катастрофы погибли немногие, – событие кажется незначительным; если погибли все, то событие покрывается мраком неизвестности. Но когда из огромного числа погибших остается один-единственный человек и как раз для того, чтобы поведать людям о происшедшем, то рассказ приобретает особую прелесть, радуя любителей этого жанра. Вот почему история – греческая, римская и новейшая – богаты подобными событиями.
В моем ущелье было жарко; но на большой высоте жара умеряется, благодаря движению воздуха; кроме того красота, которую видишь кругом, так пленяет душу, что невольно забываешь о мелких неудобствах, столь несносных где-нибудь в унылой равнине. Обернувшись, я увидел вблизи ледяной купол горы Бюэ… мне показалось, что позади елей, мимо которых я только что прошел, что-то движется. Я вообразил, что это были ноги существа, чью голову я недавно увидел, и я продолжал идти с большой осторожностью.
К несчастью, я от природы весьма боязлив и ненавижу опасность, которая, как говорят, влечет к себе героев. Больше всего я люблю чувствовать себя защищенным со всех сторон. Достаточно одной мысли, что во время дуэли перед моим правым глазом блеснет острие шпаги, чтобы я проявил сдержанность, хотя по натуре я вспыльчив, обидчив и болезненно самолюбив. А здесь могло произойти нечто похуже дуэли – покушение на мою жизнь или на мой кошелек, или на то и другое вместе. Могла произойти катастрофа и некому будет возвестить о ней людям. Едва это пришло мне в голову, как я уже ни о чем больше не мог думать и спрятался среди скал, чтобы наблюдать за тем, что делалось позади меня.
Я наблюдал около получаса (занятие это весьма утомительное), как вдруг из-за елей медленно вышел человек весьма подозрительной наружности. Он долго смотрел туда, где я спрятался, потом дважды хлопнул в ладоши. На этот сигнал явились еще двое мужчин, и все трое, взвалив на спину по большому мешку, закурили по трубке и спокойно пошли в гору. Они вскоре приблизились к месту, где я наблюдал за ними, прижавшись к земле, и уселись на свои мешки точь-в-точь, как те семнадцать контрабандистов. Хорошо еще, что они сидели ко мне спиной.
Я успел кое-что заметить. Эти господа, как мне показалось, были хорошо вооружены. У них на троих было два пистолета и один карабин, не считая больших мешков, набитых порохом, как мне это подсказывало мое воображение, возбужденное рассказанной мне историей. Я трепетал при воспоминании о пороховой дорожке, как вдруг один из них встал, и положив зажженную трубку на свой мешок, отошел на несколько шагов.
Ожидая взрыва, я уже предал свою душу в руки господа и все теснее жался к скале, надеясь на это укрытие ровно настолько, чтобы не взвыть от страха.
Тот, кто отошел в сторону, поднялся на пригорок и внимательно всматривался в дорогу, по которой они должны были пройти. Вернувшись к своим товарищам, он сказал: «Его уже не видать!
– Так или иначе, – возразил другой, – этот негодяй нас выдаст.
– Бьюсь об заклад, – перебил третий, – потому он и помчался вперед. Это переодетый таможенник, я вам говорю. То-то он все останавливался, все принюхивался, да оглядывался…
– Эх, если бы мы его здесь прикончили! Местечко уж больно удобное. Все было бы шито-крыто! Только мертвые не возвращаются.
– Вот Жан-Жан и не вернулся, – подхватил второй, – как раз в этой яме у скалы и гниет его труп. Когда мы схватили мошенника, он отбросил свой карабин подальше, будто он не таможенник. Вот он, его карабин. Мы с парнем живо расправились. Сразу как мы его взяли, Ламеш привязал его к дереву, а Пьер пустил ему пулю в висок. Потом наш шутник сказал: «Молись богу, Жан-Жан!»
Эти страшные слова были встречены дьявольским хохотом, а рассказчик встал, чтобы дать сигнал к отправлению.
«Черт побери, – крикнул он, заметив меня, – попалась пташка. Вот он где, наш молодчик!»
Тут двое других вскочили, и я увидел, – или мне показалось, что увидел, – бесчисленное множество пистолетов, нацеленных мне в висок.
«Господа… – пролепетал я, – господа… вы ошибаетесь… позвольте… опустите сначала ваши пистолеты… Господа… я честнейший человек (они нахмурились), опустите ваши пистолеты, они могут нечаянно выстрелить. Я литератор… ничего общего не имею с таможней… я женат, отец семейства… Опустите ваши пистолеты, заклинаю вас, они мешают мне собраться с мыслями. Благоволите продолжать ваш путь, не бойтесь меня… Я презираю таможни. Мне даже кажется полезным ваш тяжелый промысел. Вы порядочные люди, вы облегчаете положение жертв возмутительной налоговой политики. Я имею честь, господа, засвидетельствовать вам мое почтение.
– Ты пришел сюда, чтобы нас выследить, – голосом Картуша крикнул самый страшный из троих .
– Ничуть… ничуть… я здесь для того…
– Чтобы нас выследить, а потом выдать. Знаем мы тебя: ты подсматривал, да разглядывал…
– Прекрасную природу, господа, и ничего больше…
– Прекрасную природу!… Как бы не так! А здесь ты спрятался, целебные травы что ли собирать? Скверным ты занимаешься ремеслом! Эти горы наши, беда тому, кто приходит сюда нас выслеживать! Молись богу!»
Он поднял пистолет. Я упал на землю. Но двое других вмешались в это дело: они подошли к нам, все трое шепотом обменялись несколькими словами, и вот на мои плечи кто-то бесцеремонно взвалил свою ношу, крикнув: «Пошел!»
Вот таким образом я стал участником похода контрабандистов. Это случилось в первый раз в моей жизни: с тех пор я всегда поступал так, чтобы это было и в последний.
Вероятно моя судьба была решена на их секретном совещании, ибо эти люди уже больше не занимались мною. Они шли молча и по очереди несли свою тяжелую ношу. Я все-таки старался опять и опять убедить их в своей невиновности, но их наметанный глаз скорее, чем все мои уверения, говорил в мою пользу. Одного они не могли понять: зачем я так остерегался, оглядывался, если думал, что на моем пути никого не было. Я открыл им эту загадку, признавшись, что меня поразило видение, отразившееся в озере.
«Все равно, – сказал самый неприятный из них, – виновен ты или нет, ты можешь нас выдать. Вот сейчас будет лесок, там мы с тобою расправимся».
Судите сами, какой зловещий смысл я придал этим словам. Итак, пока длилась наша получасовая прогулка до ближайшего леса, у меня было достаточно времени, чтобы представить себе смертельную тоску осужденного, которого ведут на эшафот. Поверьте мне, он достоин сожаления. Но у меня было преимущество перед ним в сознании моей невиновности; потом, я мог кого-нибудь встретить, не говоря уже о том, что мне ничто не мешало броситься вместе с моей ношей в порядочной глубины пропасть, открывавшуюся справа от нас. Однако первая из этих возможностей мне не представилась, а от второй я и сам отказался, так что мы без всяких препятствий добрались до леса. Здесь эти господа освободили меня от поклажи, крепко привязали к мощной, лиственнице и… и вместо того, чтобы прикончить меня, как Жан-Жана, сказали: «Нам требуется двадцать четыре часа безопасности. Радуйся! Завтра на обратном пути мы тебя отвяжем. Думается, что из благодарности ты не будешь болтать». И взяв свою поклажу, они покинули меня.
Никогда еще природа не представлялась мне такой прекрасной и сияющей, как в это мгновение! Удивительно! Моя лиственница нисколько меня не стесняла. Двадцать четыре часа казались мне минутой, а эти люди – вполне приличными людьми, по необходимости несколько сурового нрава, но, впрочем, достойными уважения и знающими толк в обходительности. Воистину, мне снова была дарована жизнь! Вот почему, когда через несколько минут пережитое мной ужасное потрясение сменилось бурной радостью, я впал в какое-то беспамятство, когда же я очнулся, все лицо мое было залито слезами. К рассказу о моих страхах, ставших смешными после благополучной развязки моего приключения, я бы не стал прибавлять еще и рассказ о тревогах моего сердца; но зачем умолчу я о том, что едва уверившись в своем спасении, я от всей души возблагодарил бога, а сладостные слезы, пролитые мной, были слезами любви и глубокой признательности, которые можно испытывать только к творцу наших дней? Я без конца благословлял его, и первым чувством, охватившим меня после благодарственной молитвы, было счастье от сознания, что я, испытавший столько страхов, скоро опять окажусь в лоне своей семьи. Мне так не терпелось броситься в объятия моих родных, что я лишь теперь стал ощущать, как неудобно, когда к тебе привязана лиственница.
Было два часа пополудни. Мне оставалось ждать всего лишь двадцать три часа. Я был в пустынном месте, рядом со снеговыми полями, там, куда не ступала нога путешественника. К тому же, если бы в эти первые минуты кто-нибудь и появился здесь, я был преисполнен такого почтения к моим преследователям, что. пожалуй, попросил бы не подходить ко мне и не освобождать меня. Тем не менее к четырем часам мое чувство почтения к контрабандистам стало убывать в прямой пропорции к квадрату расстояния между нами а моя лиственница – отнюдь не иносказательно – начала смертельно мне надоедать. Я не видел выхода из моего положения, и выручить меня могла бы разве только крыса из басни , как вдруг передо мной появился местный житель.
1 2