А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Я снова вышел к столбу при полном ликовании Вернера.
– К чёрту! – закричал он. – Я проделаю это сам, – и нырнул в ту же невидимую межпространственную щель.
Я едва успел ухватить его за пиджак. На какую-то секунду я увидел вдруг то, что уже никогда не увижу до смерти. В прозрачном солнечном воздухе возле проклятого столба, извещающего о таинственном исчезновении людей, исчезло вдруг девять десятых Вернера и только рвалась у меня из рук будто отрезанная часть его спины в сером выцветшем пиджаке с острыми, выпирающими лопатками. Ещё секунда, и я его вынул по частям из пустоты, из воздуха, сначала плечи и затылок, потом голову и руки и, наконец, вывернутые в первой балетной позиции ноги.
Он грохнулся на землю в какой-то неестественной позе и простонал.
– Что с вами? – испугался я.
– Он-немела… вся левая часть… как п-параличная… – выговаривал он, с трудом шевеля языком.
– Я говорил вам – не лезьте! – рассердился я. – Вы нормальный человек, с левым сердцем. А это дорога для ненормальных. Контакт для правосердечников. Не понимаю, почему они не переместили эти идиотские воздушные потоки?
– Значит, не могли.
Вернер уже сидел, опершись руками о травяные бугорки и вытянув вперёд свои худые, выворотные ноги.
– Значит, разум их не всемогущ и не всеведущ. Не подымайте его уж так высоко над человеческим, – продолжал он, – просто он действует, как и мы грешные, методом проб и ошибок. Придётся воззвать ко всем учёным планеты: есть ли среди них люди с правосторонним сердцем?
– Едва ли Стон пустит сюда ваших учёных. Мне кажется, он совсем не заинтересован в гласности.
Вернер задумался.
– Такое открытие нельзя замалчивать, – сказал он. – Это преступление против науки. Мы, в конце концов, можем обратиться в ООН.
– Не будьте наивны, Вернер, – сказал я с сердцем. – ООН может вмешаться в вооружённый конфликт, но не сможет войти в дом без разрешения хозяина. Частная собственность, профессор, ничего не поделаешь. А задушить Стона могут только международные картели, миллиарды против его миллионов, да и сделают они это не ради науки.
Так мы и сидели с Вернером на шоссейной обочине, глотая пыль из-под колёс проезжавших автомобилей. Ни один из них не остановился, даже хода не замедлил: «ведьмин столб» стал вроде рекламного щита, предлагающего вам застраховать свою жизнь – самый трудный и неблагодарный вид рекламируемого товара. А зачем её страховать, подумалось мне. Во имя благополучия Гвоздя и Стона, во имя их дальнейших благоприобретений за счёт живой, пусть незнакомой нам, но жизни и, может быть, всё-таки жизни разумной. А что, если я сейчас пройду по этому коридору в алмазный кокон и скажу им всё, что тиранит душу со дня первой нашей встречи с Неведомым? Может, они поймут. Ведь они хотели, чтобы и мы что-то поняли, но мы ничего не уразумели в беготне цветных значков и пятен, как в рекламных анонсах на Больших леймонтских бульварах. Ну, мы не поняли, а они? Ведь не для нашей потехи извлекли они у нас всё сознательное и подсознательное и смоделировали четыре человеческие жизни так, как нам и не снилось. А если так, вдруг они и сейчас поймут всё, что мне хочется им сказать, поймут правильно и захлопнут намертво эту соблазняющую только дикарей калитку в Неведомое. А что, если в самом деле выйдет, если удастся, то чего же я медлю здесь на вытоптанной траве у дурацкого столба, на котором даже не повесишь никого из проклятой шайки…
Я молча поднялся и шагнул к столбу. Дымок у его основания ещё клубился тоненькой мутноватой спиралькой. Я обернулся к Вернеру и сказал:
– Мне пришла в голову одна идея, профессор. Подождите минут двадцать. Я скоро вернусь.
– Куда вы? – встрепенулся Вернер. – Какая идея? Что вы ещё придумали?
– Скажу им всё, что говорил вам. Пусть принимают меры, если поймут.
– Так вы же ещё не знаете, разумны ли они. С кем же вы будете говорить?
– С самим собой. Если это разум, он поймёт. Услышит, или прочтёт, или воспримет своим каким-то особым способом, в сущности, совсем не сложную мысль. Вроде той, какая изложена на этом столбе.
Вернер держался за него одной рукой, другой загораживая мне путь. Губы его дрожали.
– Это донкихотство, Янг. Я не пущу вас. Поступок, недостойный нормального человека.
– А то, что творится вокруг, нормально по-вашему? – спросил я, легко отстраняя Вернера. – Не мешайте, профессор. Я иду.
Коридор я прошёл быстрее, чем раньше, – не было Этты, которая связывала. Переступал, прижимаясь грудью у пружинящей «стенки», и почти не попадал в зону парализующего потока. Привычного уже онемения я даже и не почувствовал, когда глазам открылось таинство сказочной игры самосветящихся кристаллов. Казалось, они мгновенно меняли цвет и форму, словно струились, скручивались и расплывались, как взбесившееся электричество, запертое в скалистые берега более крупных кристаллических форм. Впрочем, я недолго любовался этой сверкающей геометрией. Шагнув вперёд, я закричал исступлённо и неудержимо – не крик, а сумасшедший бег таких же сумасшедших, истерических, что-то выкрикивающих мыслей:
– Услышьте меня или, вернее, поймите вот так, как вы умеете это делать, вскройте мозг, как консервную банку… Вы, конечно, не знаете, что такое консервная банка, но понимаете, что можно вскрыть мозг… вы уже делали это, и не со мной одним… А вскрыв его, вы услышите, что я хочу вам сказать… закройте калитку… мы называем этот проход в ваше пространство калиткой в Неведомое, нам, конечно, неведомое, потому что, кроме меня, никто не понял, что вы – это жизнь, это разум, качественно иной, чем наш, может быть даже его превосходящий… Тогда поймите, что с нами рано, ещё рано вести обмен информацией… здесь у нас мелкий, душный, собственнический мир хищных инстинктов, жадности, коварства, подлости, античеловеческой, антигуманической псевдосвободы… Конечно, есть места на Земле, и много таких мест, где люди могут жить и живут по-человечески, действительно свободно и счастливо, но вы открыли свой вход не там, а у нас, где правят деньги, деньги и деньги, где даже ваши частицы, которые нам удалось унести с собой, продаются и покупаются, как украшения для толстосумов, их жён и возлюбленных… Я не знаю, поймёте ли вы всё это, но именно эти немногие у нас владеют миром, забирая всё лучшее, всё самое красивое и ценное, отнимая его у тех, кто создаёт эту красоту и ценность… Вот почему я кричу, прошу, умоляю вас закрыть проход… Ещё не настало время-время для встречи разумов, не те люди придут к вам, какие должны прийти… Может быть, через сто-двести лет – как бы вам объяснить это?.. У нас десятичная система отсчёта, а год – это период обращения Земли вокруг Солнца, Землёй же мы называем нашу и вашу планету – так вот, через сто лет, быть может и раньше, я надеюсь, и у нас на Земле будет всеобщее торжество разума, свободного от зла и невежества… Простите, говорю, может быть, слишком выспренне и не научно, хотя, вероятно, наши науки и чужды вам, но мне очень хочется, чтобы вы меня поняли и закрыли эту чудесную калитку в Неведомое… Простите, поймите и не судите меня строго – я только хочу всё, как честнее и лучше…
У меня перехватывало дыхание и срывался голос, я кричал уже, не слыша себя и едва ли соображая то, что выкрикиваю. Последнее, что я заметил, был уже не многоцветный, а прозрачный сияющий мир вокруг, какой-то очень спокойный и чистый, от чего спокойнее и чище стало на душе, и я вдруг умолк, понимая, что говорить уже было не нужно. Позади висело, как спиралька пыли – хотя в хрустально-прозрачном воздухе, конечно, не было ни пылинки, – смутное пятно выхода, и я отступил в него, как уходишь из ярко освещённой комнаты в тёмную, не отрывая глаз от плывущего за выходом сияния.
Коридор я прошёл уже не помню как и, вероятно не очень тщательно оберегая себя, так что левая сторона здорово онемела. Вышел, споткнулся и упал прямо к ногам белого, как бумага, Вернера.
– Живы? – только и вымолвил он.
– Жив, – выдохнул я.
– И всё сказали?
– И всё сказал.
– Что же будет?
– Не знаю.
– И вы думаете, они поняли?
– Хочется думать, что поняли.
Минут пять мы посидели молча, не задавая друг другу вопросов, как вдруг неизвестно откуда налетел порыв ветра, взлохмативший мне волосы, а с Вернера сорвавший шляпу, застрявшую в чугунных переплётах ограды.
– Гроза, что ли? – спросил он.
– Откуда? – удивился я, посмотрев на девственно-голубое небо.
Вернер оглянулся и замер с открытым ртом, словно что-то застряло у него в горле.
– Что с вами? – бросился я к нему.
– Смотрите… – прошептал он.
Я взглянул и обмер. Дощечка на столбе, предупреждавшая об опасности, повернулась на сто восемьдесят градусов.
– Может быть, ветром сдуло? – предположил Вернер.
– Так ведь она же прибита.
И лишь подойдя к столбу вплотную, мы заметили, что повернулся весь столб, причём странно повернулся – не в земле, по-прежнему прочно утоптанной и твёрдой как камень, a так, словно поворачивали его, держа за основание и скручивая вещество столба, как верёвку. Скрученность древесины была заметна сразу, и доска была прибита к ней уже не параллельно, а перпендикулярно к шоссе.
– Ведьмы шалят, – сказал я.
– Это не ведьмы, – покачал головой Вернер. – Искривилось пространство, а вместе с ним и древесина столба. Это они. Посмотрите: пыльного дымка внизу уже нет.
Он шагнул и упёрся в столб. Шагнул и я, стараясь попасть ногой в знакомое место, куда ступал для того, чтобы попасть в исчезнувший уже коридор. Нога уже ничего не нашла – только пыль…

Телефонная ночь
Берни Янг

Вернер позвонил мне поздно вечером:
– Господин Янг?
– Почему так официально, профессор?
– Я вообще не хотел говорить с вами. Помните, я не сказал ни слова по дороге домой…
– Не помню. Ничего не помню, Вернер, кроме счастья, что всё это удалось.
– Убийство вам удалось. Вы убили открытие, Янг. Наука уже ничего не узнает о нём. Никогда. Доказательств нет.
– Лучше не знающая наука, чем знающая и способствующая преступлению. Вспомните Хиросиму, профессор.
– Вы Герострат, Янг.
– Если уж прибегать к сравнениям из древнейших текстов, то я скорее Иосиф из Аримафеи, который с согласия Пилата, подчёркиваю: с со-гла-си-я Пилата, лично снял с креста тело Иисуса.
– Я не давал согласия. Я старался вам помешать.
– А я убедил вас не силой, а логикой.
– Тем, что у меня осталось второе открытие?
– Конечно.
– И его уже нет. Камни потускнели и не светятся. В темноте их уже не отличишь от кусков угля. А на всех микроскопических срезах кристаллическая решётка везде одинакова. Камни мертвы.
Я молчал. Мысль о том, что меня поняли даже вернее и лучше, чем я рассчитывал, кружила голову. Голос Вернера в трубке спросил с раздражением:
– Испугались?
– Ничуть. Может быть, это всего лишь результат ваших исследований?
– Не знаю. Теперь уже не проверишь.
– Почему? Попробую.
– Что?! – вскрикнуло в трубке, но я уже нажал на рычаг.
Услышав гудки, я набрал номер Стона. С ним долго не соединяли, дворецкий что-то твердил о том, что господин уже спит и будить не приказано, но я неумолимо настаивал: разбудите и объясните, что дело не терпит отлагательства, а говорит физик Янг. Так, мол, и передайте.
Наконец сонный голос спросил:
– Какой ещё Янг?
– Тот самый. Не представляйтесь, что не помните.
– Какого дьявола вы меня беспокоите ночью?
– Сейчас узнаете. У вас ещё при себе наши камни?
– Мои, а не наши.
– Ну, ваши. Теперь разницы нет. Какие-то из них вы, наверное, припрятали ещё от Спинелли?
– А почему это интересует вас?
– Сейчас заинтересует и вас. Если они хранятся где-нибудь поблизости, возьмите и рассмотрите их внимательно. И при свете и в темноте.
Голос в трубке уже испуган:
– А что случилось?
– Делайте, что вам говорят. Потом объясню. Трубку не вешайте. Жду.
Стон не возвращался к телефону долго, минут пять или десять. Я жду. И наконец слышу встревоженное и недоуменное:
– Ничего не понимаю…
– Поймёте. Камни потускнели?
– Совершенно. Как бутылочное стекло.
– И в темноте уже не горят?
– Ни искорки.
– Лопнули ваши миллионы, Стон.
Тяжёлое дыхание в трубке и робкий, умоляющий голос:
– Может, вы объясните мне, что случилось?
Я объясняю. Говорю об исследованиях Вернера. О том, что это вообще не алмазы, и не бриллианты, и даже не камни вообще, а живые организмы, элементы своеобразной кристаллоорганики. Сравниваю их, чтобы ему легче было понять, с коралловыми полипами, создающими атоллы и целые острова. Поясняю, что алмазный кокон, где мы побывали, и есть что-то вроде такого острова, созданного классом особых кристаллических существ. О разуме я молчу: всё равно не поймёт да и понимать ему незачем.
– Кто вам разрешил эти исследования?
– Я и не спрашивал ни у кого разрешения. Просто ещё в коконе заподозрил, что они живые.
– Сколько камней вы дали этому профессору?
– Три или четыре, не больше.
В трубке уже ничем не сдерживаемый гневный настрой:
– К моим камням никто не прикасался. Никто. Так почему же они потускнели?
– Потому что потускнели все камни, – терпеливо поясняю я, – все, какие были вынесены с россыпи и где бы они ни находились сейчас – у вас или у ваших компаньонов, в магазинах или у покупателей. Словом, все. Вам понятно? Все.
– Не понятно.
– Поскольку это не алмазы, а частицы живой кристаллической структуры, – опять терпеливо разжёвываю я, – жизнь их, а следовательно, и блеск, и свечение, и бриллиантовая яркость развивались в привычной им среде, с иным химическим составом воздуха, без угарных примесей, вредных газов, даже солнечной радиации, – в среде, где ничто не горит и не тлеет, не гниёт и не разлагается. Попав в нашу, уже достаточно отравленную атмосферу они просто не смогли жить.
– Почему же они скончались одновременно? Может быть, вынесенные позже ещё живут?
– Не думаю.
Мысль Стона делает неожиданный скачок:
– Мои жили почти три месяца. Если сейчас вынести оттуда побольше новых, мы даже при снижении цен проглотим весь ювелирный рынок.
– Не выйдет, – говорю я спокойно.
– Почему?
– Сезам захлопнулся.
– Какой Сезам?
– Вход в гиперпространство у «ведьмина столба» на шоссе.
– Он всегда закрывается и открывается. Зависит от погоды и времени дня.
– Теперь уже не откроется.
– Вы так уверены?
– Я лично пытался пройти сегодня. Не вышло. Вход захлопнулся у меня под носом. Даже столб вывернуло.
– Из земли?
– Нет, в земле. Скрутило, как жгут. Страшная месть леймонтских ведьм, господин Стон.
Молчание в трубке, и новый поворот разговора.
– Вы действительно своевременно разбудили меня, Янг. Надо думать о будущем. Возможно, вам придётся выступить в суде.
– В каком суде? – не понял я.
– Меня могут обвинить в торговле фальшивыми бриллиантами. В мошеннической продаже их за настоящие. Возможны любые осложнения.
– Я скажу правду.
– Интересно, как будет воспринята в суде ваша правда о дырке в пространстве.
– А ваша?
– Я ещё не обдумал план защиты. Когда вы мне понадобитесь, я пришлю своего адвоката.
Разговор поверг меня в убийственное уныние. О суде я действительно не подумал. Я представил себе свой рассказ о гиперпространстве, о живых алмазных структурах, отчёты в газетах о новом Мюнхгаузене и хохот в зале, когда за меня как следует возьмутся прокурор и судья. Перспектива не из приятных, конечно, но ведь рассказать что-то придётся. Не из Южной же Африки Гвоздь вынес свой чемодан и не искусственные бриллианты перебирали мы с Эттой в «бунгало» Чосича. А что расскажет Вернер о своих микросрезах, которые теперь на экспертизу даже представлять неудобно? Микросрезы с пивной бутылки – вот что объявит эксперт, сдерживая улыбку. А улыбаться-то нечему. Роль соучастников грандиозного мошенничества нам с лихвой обеспечена.
В таком состоянии ума меня и застал новый звонок:
– Физик?
– Я, – подтвердил я, уже зная, кто говорит.
– Ты напугал Стона, а Стон – тебя. Но, в общем, не три глаз – слёзы не помогут. Мои камешки тоже сдохли.
– Я же говорил, что они живые.
– Профессор доказал?
– Конечно.
– А что конкретно?
– Не поймёшь.
– Ну всё-таки.
– Хотя бы то, что иная жизнь может возникнуть и на совершенно неизвестной нам материальной основе и в формах, которые мы даже не сможем придумать. Понятно?
– В общем-то да, только говорить об этом не нужно.
– Где?
– На суде. Тебе же Стон сказал, что нас могут обвинить в мошеннической фальсификации драгоценностей.
– Допустим. Только мы с Эттой ничего не фальсифицировали.
– Но способствовали.
– Чем?
– Участвовали в добыче. Унесли десяток камней. По рыночным ценам это не малые деньги.
– Я уже уведомил Стона, что лгать не буду.
– Пожалеешь. В лучшем случае свезут в психиатричку. Подумай. До суда ещё далеко.
Поздно ночью я позвонил Этте. Долго не отвечала, потом что-то лепетала сонным до одури голосом, потом разобралась и рассердилась, что звоню под утро, когда все нормальные люди спят.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13