А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

сначала его произвели в унтер-офицеры, затем в фельдфебели, в подчинении у него был взвод из числа предателей Родины, также завербованных тайной полевой полицией. Конечно, звания немецкое командование присваивало ему не за красивые глаза, пришлось выслуживаться, выполнять самую грязную работу: пытать попавших в плен партизан, расстреливать замеченных в сочувствии к ним, жечь дома, целые деревни, где был обнаружен хотя бы один партизан.
Сам «граф» лично никого не пытал — он ведь благородного происхождения! — но при случае любил выстреливать беззащитной жертве из парабеллума в затылок. И все это делал с улыбочкой, на подчиненных никогда не повышал голоса, пил не шнапс, а только марочный коньяк.
За время службы в ГФП был награжден гитлеровским командованием двумя медалями — «Ост-медалью» и «Бронзовой медалью Восточных войск II класса с мечами».
Вот, пожалуй, и все, чем располагал Комитет государственной безопасности СССР о Гривакове.
В заявлении Клавдии Михайловны, хорошо знавшей Гривакова в годы его деятельности в тайной полевой полиции, сообщалось, что совсем недавно она увидела карателя на турбазе «Солнечный лотос», где работает приходящей уборщицей. Приезжал он туда на машине с женщиной, на вид гораздо моложе его. На турбазе Гриваков пробыл двое суток, иногда садился в «Жигули» и куда-то надолго уезжал, а женщина — яркая блондинка — загорала на пляже.
Клавдия Михайловна убирала дощатый летний домик, когда впервые увидела его. Нет, она не сразу узнала в пожилом, хорошо одетом, седом мужчине Гривакова, мельком посмотрела на него и продолжала перестилать кровати. Мужчина пристально глядел на нее, а потом поспешно вышел из домика. В этом ничего удивительного не было: когда убирают, все норовят освободить помещение. Если Клавдия Михайловна и не узнала сразу Гривакова, то он ее вполне мог узнать: у женщины над верхней губой было небольшое родимое пятно. Оно было и у той самой восемнадцатилетней партизанки Клавы, которую в 1942 году схватили каратели и больше месяца держали у себя… Она видела, как мужчина пошел на пляж. У нее было такое впечатление, что ему хочется побежать, но он сдерживает себя…
Клавдия Михайловна закончила уборку в этом доме, перешла в другой и поймала себя на мысли, что ее гложет какая-то смутная тревога… Сразу она даже не поняла, в чем дело. Еще раз — когда шла домой через пляж — увидела мужчину рядом с блондинкой. Они загорали и негромко разговаривали. «Пожалуй, они не муж и жена…» — подумала Клавдия Михайловна. Придя в деревню Замошье, она наконец поняла причину своего беспокойства: седой мужчина чем-то напомнил ей фельдфебеля Гривакова! Чем? Очевидно, этим быстрым, будто прицеливающимся взглядом. О, как она ненавидела этот взгляд!.. Интуитивно чувствовала, что это Гриваков. Беспокойство все больше овладевало ею, нужно еще раз увидеть этого человека, — внешне-то он совсем не походил на фельдфебеля… Она бросила домашние дела и отправилась на турбазу. Седого мужчины и блондинки там уже не было. Директор Владимир Зыкин сказал, что отдыхающие вдруг заторопились и на ночь глядя уехали. Как она кляла себя, что даже номера машины не запомнила! Знает только, что это были светлые «Жигули», — в марках автомашин она не очень разбирается, но тут надпись запомнилась, и еще у машины много фар впереди.
Вот и все, что ей известно о неожиданном посетителе турбазы «Солнечный лотос». Путевок в папке регистрации отдыхающих не было: одно дело, если бы они приехали на месяц, а тут всего на два дня… Когда турбаза пустовала, Зыкин принимал желающих пожить здесь и без путевок. Известно лишь, что приезжий назвал себя Николаем Семеновичем, на турбазе был впервые.
А потом эта ужасная катастрофа… Местная ГАИ молоковоз нашла, шофера допросили, но он утверждает, что в тот вечер не садился за руль, потому что был в гостях у приятеля в соседней деревне, а грузовик оставил, как обычно, за домом. Свидетели подтверждают его показания. Есть подозрение, что, воспользовавшись ротозейством шофера, подростки угнали грузовик и совершили наезд…
— Все это, Павел Петрович, и предстоит вам на месте выяснить, — подвел итог сообщению подполковника генерал, обращаясь к худощавому мужчине, которому можно было от силы дать лет тридцать.
— У тебя отпуск, кажется, в сентябре? — взглянул на капитана Рожков.
— Так точно, с пятнадцатого сентября, Николай Евгеньевич.
— Павел Петрович — заядлый охотник, — ввернул подполковник. — А в сентябре открывается сезон.
— Где охотитесь? — заинтересовался генерал. В прошлом он и сам любил на досуге побродить по лесам с ружьем.
— На Карельском перешейке, товарищ генерал, — ответил Шорохов.
— С собакой?
— У меня сеттер, товарищ генерал. Поднимает куропаток, рябчика.
— Мелкая дичь, — усмехнулся генерал. — Придется вам теперь, Павел Петрович, поохотиться на крупного зверя. Я даже не знаю, с кем его, Гривакова, и сравнить. Волк и тот обидится на такое сравнение.
— На волка я ходил, — сказал Шорохов.
— Не думайте, капитан, что задание из простых, — посерьезнев, сказал генерал. — У вас есть ко мне вопросы?
— Есть, товарищ генерал, — сказал капитан. — Почему все-таки Гриваков надумал «породниться» именно с графом Потемкиным, а, скажем, не с князем Долгоруким или Волконским?
— Бедные аристократы прошлых веков, наверное, перевернулись бы в гробах, узнав, какие объявились у них в сороковых — пятидесятых годах нашего столетия кровавые родственнички! — рассмеялся генерал. — Вы что же, думаете, в этом есть какой-то тайный смысл?
— Гриваков явно тяготел к петербургской знати, — без улыбки заметил Шорохов. — И еще один вопрос, товарищ генерал. Вы рассказывали про командира партизанского отряда… Почему его прозвали Хромым Филином? Он был хромой?
— Хромым Филином его прозвали враги, в народе же уважительно величали Филином. Филин — птица умная, осторожная и наводит страх на пернатых, — ответил генерал, — В тех же краях партизанил совсем молодой старший лейтенант — танкист Краснов, а прозвище у него было Дед… Храмцов был ранен в ногу; когда я последний раз виделся с ним на Псковщине, он немного хромал.
— Ты ведь родом из тех мест? — обратился к Шорохову Николай Евгеньевич Рожков. — Чего бы тебе не отдохнуть у дальних родственников? Не и сентябре, а прямо сейчас?
— Отдохнуть? — впервые улыбнулся капитан.
5. КАПИТАН ШОРОХОВ
Лежа на лужайке, Павел Петрович Шорохов смотрел на проплывающие в ослепительно голубом небе пышные кучевые облака. У покосившейся изгороди негромко кудахтали куры, пчелы перелетали с цветка на цветок, их ровный гул не мешал размышлять. Нежный звон кружащихся высоко в небе ласточек серебристым дождиком просыпался над деревней. Приятно было вот так лежать в траве за двести километров от дома и смотреть на небо — такого никогда в городе не увидишь. Странно, но почему-то в городе на небо и не смотришь — все больше на часы…
Середина июля, самый разгар лета. Уже четыре дня здесь Павел Петрович, а еще ни разу не было дождя. Вчера вечером где-то вдалеке прогрохотал гром, потянуло прохладой, но туча обошла деревню стороной. Каждый день Шорохов набирает ведром из колодца воду в ржавую железную бочку, а к вечеру, когда она согреется, поливает грядки. И эта работа ему нравится. Переколол все дрова, у забора сложил в ровную поленницу, в субботу будет первый раз сам баню топить. Вон она стоит у спрятавшейся в камышах неширокой речушки. Чуть поодаль чернеют на песчаном берегу две деревянные лодки. Бабка Дарья удивляется: чего это ее родственник — кажется, он приходится ей внучатым племянником — не рыбачит? Но Павла Петровича не тянет на речку, вот на охоту он бы с удовольствием сходил. У бревенчатого сеновала притулился его старый «Москвич», сверху от солнца накрыт куском добела выгоревшего брезента. По утрам, пока не выскочит из сеновала на лужайку и не начнет энергично делать зарядку, по брезенту и соломенной крыше сеновала неторопливо разгуливают сороки и вороны. Их острые коготки царапают солому, первое время он просыпался от этого непривычного шороха, потом привык.
Генерал прав: задание оказалось не таким простым, как могло показаться с первого взгляда, — уйму времени Шорохов убил на анализ материалов, разоблачающих карателей, действовавших на временно оккупированных территориях Ленинградской, Псковской, Новгородской областей и в Прибалтике. Теперь Павел Петрович имел полное представление о ГФП. Подразделения тайной полевой полиции были полицейским исполнительным органом военной контрразведки в действующей армии вблизи от линии фронта. Начальником ГФП, где командовал взводом фельдфебель Гриваков, являлся оберштурмфюрер СС Рудольф Барк. Обычно подразделения ГФП состояли из десяти-одиннадцати взводов и эскадронов, в каждом взводе — двадцать восемь — тридцать человек, в отделениях — десять — двенадцать. Отделениями командовали унтер-офицеры, взводами — фельдфебели. Предателей учили ремеслу убийц, вешателей, палачей. Изучали они самое различное советское и немецкое оружие, натаскивались для совершения диверсионных актов, провокаций. Каратели, выполнявшие полицейские функции, носили немецкую форму со знаками отличия. Гриваков всегда щеголял в офицерском мундире. Те же, кто выслеживал партизан и сочувствующих советскому строю, носили гражданскую одежду или военную форму бойцов и моряков Красной Армии. Фашисты всячески поощряли бандитскую деятельность карателей, отдавали на разграбление деревни, поселки, а поводы, чтобы обвинить ни в чем не повинных мирных жителей в сочувствии партизанам, ничего не стоило найти или придумать…
Многих изменников Родины отыскали и вывели на чистую воду чекисты, но вот еще и через сорок лет нет-нет и снова всплывет очередное дело бывшего карателя…
Несколько раз Шорохов выезжал в районный центр, где дал кое-какие поручения по сбору нужных для него сведений двум сотрудникам райотдела КГБ. Договорился, как поддерживать с ним постоянную связь.
Бабка Дарья только удивлялась: приехал родственничек в такую даль отдохнуть, а сам мотается по пыльным дорогам туда-сюда… Вот они, городские, и в отпуске им не сидится на месте.
Хотя капитан Шорохов и выглядит молодо, на самом деле ему двадцать девять лет, он женат и имеет двух детей. Ему не пришлось ничего и выдумывать: бабка Дарья ничуть не удивилась, когда его «Москвич» остановился возле калитки ее старого дома, сразу признала в нем родственника, как она выразилась, по «шороховскому носопету». Павел Петрович привез бабке продуктов; холодильника у нее в избе не было, зато имелся просторный и холодный в любую погоду подпол. Там у нее хранилось все, что она заготавливала с огорода и приносила из леса. Таких соленых груздей, которые бабка выставила в первый же вечер его приезда, он еще не пробовал!
Деревня называлась Борки, жили здесь в основном старики и старухи, ко многим приехали родственники из города. Отсюда до турбазы «Солнечный лотос» (редкое название!) было около тридцати километров. Пора было наведаться туда. Все, что возможно было, он узнал здесь от словоохотливой родственницы (она тут жила и в войну) и от других жителей — про зверства карателей они помнили. В Борках, напротив амбара, на березе повесили колхозного бригадира Лапина и еще троих незнакомых, которых он прятал на сеновале. А жену и малых детишек сожгли в избе — подперли колом двери, облили сруб бензином и подожгли сразу со всех сторон. Береза и по сей день стоит у амбара. Павел Петрович постоял под раскидистой березой, взметнувшейся зеленым кружевным куполом в голубую высь.
Бабка Дарья сама казни не видела, она в это время собирала на болоте клюкву, а вот дед Прокопий, что жил с внучкой через два дома, все видел, он сообщил, что один из карателей, такой представительный мужчина в немецкой форме с медалью, взял да еще и выстрелил в только что повешенных партизан, потом каратели привесили им на шеи таблички с надписью: «Я — партизан!» А вешали так: один каратель надевал петлю на шею жертве со связанными руками, а двое других подтягивали за конец веревки, перекинутой через толстый сук. В форме-то, по-видимому их начальник, подходил к дергающемуся на веревке человеку и в упор палил из пистолета в голову. И так всем четверым.
Павел Петрович вспомнил, что генерал рассказывал такое и про Гривакова…
6. ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ
Вечером Павел Петрович отправился в сельский клуб, что находился в Клинах — центральной усадьбе птицеводческого совхоза «Путь Октября». Там шел какой-то фильм, а потом танцы под инструментальный ансамбль — об этом ему сообщила соседская девчонка. Не фильм, а тем более танцы прельстили капитана Шорохова — ему необходимо было разузнать от местных жителей про одного человека, проживающего там… Сначала он хотел поехать на «Москвиче», но потом рассудил, что три километра в один конец и столько же в другой — одно удовольствие прогуляться. Пока шел фильм, Павел Петрович побродил по поселку, нашел нужный дом, сквозь щели плотного забора разглядел в саду ульи. В дом заходить не стал, а, увидев мальчишек, гонявших футбольный мяч на спортивной площадке, подошел к ним, несколько раз пнул мяч, задал несколько вопросов, потом направился к открытой танцплощадке, где музыканты настраивали свою электронную технику.
Скоро на танцплощадку повалила молодежь — значит, фильм закончился. Длинноволосые музыканты со сцены весело смотрели на дощатую площадку, кивали знакомым. Над сценой зажглась первая яркая звезда, было светло, и прожектора еще не включили. Несколько пар пошли танцевать, большинство же подпирали плечами дощатое ограждение, курили, причем только парни, девушки тут сигаретами не баловались. Когда объявили дамский танец, к Павлу Петровичу неожиданно подошла пухленькая девушка со светлыми кудряшками. Стараясь не сбиться с ноги, он вспоминал, когда же последний раз был на танцах. Очень давно, даже не вспомнить… Скорее всего, на студенческих вечерах в Ленинградском университете, когда учился на филфаке. На последнем курсе он напечатал в сборнике начинающих литераторов рассказ «Трубочист». Помнится, на университетском ЛИТО ему попеняли: дескать, вокруг столько интересного, а он выбрал героем рассказа человека умирающей профессии… Интересно, остались в Ленинграде трубочисты?..
— Вы приезжий, да? — приятным голосом бойко произнесла девушка. — А меня зовут Аня Соловьева.
— Павел… Паша, — сказал он.
— У нас на практику часто приезжают студенты сельхозинститута…
— Я не студент. — Павел улыбнулся.
— Если к вам привяжется Вася, вы не бойтесь, это у него вид такой грозный, а сам он добрый… — щебетала Аня.
— Вася? — озадаченно произнес Шорохов.
— Он за мной ухаживает…
Глаза ее весело блестели, она без умолку болтала, и скоро он узнал, что она лаборантка, недавно в районной газете был напечатан ее портрет. На ферму она пошла после десятилетки, была птичницей, а теперь лечит куриц… Показала на симпатичную девушку, одиноко стоявшую у оркестра, оказывается, за ней «бегает» ударник оркестра — Вовик. Он жутко ревнивый, поэтому Ксению никто не приглашает, — Вовик нервничает и начинает хуже играть…
Когда танец кончился и Павел Петрович проводил даму на место, к ним подошел высоченный широкоплечий парень. Он с видом собственника положил на плечо девушки руку и хмуро уставился на Шорохова.
— Познакомьтесь, — спохватилась Аня.
Павел Петрович протянул руку, но верзила не спешил подавать свою. Продолжал изучающе разглядывать. Наступила неловкая пауза.
— Вася, — наконец сказал он, и рука капитана оказалась в железных тисках.
Вася с ухмылкой смотрел в глаза Павла и продолжал сжимать тиски. Рядом с ним Шорохов казался мальчишкой. Однако сдаваться он не собирался, скоро с широкого Васиного лица сползла насмешливая улыбка, лицо стало озадаченным, скулы порозовели. Со стороны никто бы не подумал, что стоящие напротив и пожимающие друг другу руки два молодых человека вступили в противоборство. Если выражение на Васином лице менялось, то Павел Петрович был бесстрастен, а про себя с удовольствием подумал: прав был тренер по самбо, когда предложил спортсменам носить в кармане пушистый теннисный мячик и при всяком удобном случае мять его, тискать… Наверное, год в восьмом классе Павел колотил по чему попало ребром правой ладони. Он как-то видел: один мужчина на спор переломил ребром ладони доску…
— С виду никогда не скажешь, — оценивающе оглядывая с ног до головы противника, проговорил Вася. Он ослабил хватку, отпустил его сплющенные пальцы и Шорохов. И снова вспомнил слова тренера: «В кино часто показывают разведчиков этакими суперменами, которые способны лбом железную дверь прошибить… Этого делать не надо, но справиться в критической обстановке с несколькими противниками чекист обязан».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11