А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Гарлем! – сказал он наконец. – Чудное местечко, а? Я проторчал на этом паршивом участке двадцать четыре года. Нет, вы только посмотрите на них.
– Люди как люди.
– Это потому, что вы их не знаете. Все они воры, все до единого. Или торговцы живым товаром. Или шлюхи, шулера, наркоманы. Гарлемских наркотиков хватило бы всему миру на ближайшие десять лет.
– В таком случае, почему же вы ничего не предпримите?
– Еще как предпринимаем! Да и группа по борьбе с наркотиками тоже не дремлет! Но у нас просто не хватает людей. И вот что, мистер Белл: я не знаю случая, чтобы полицейский брал взятки от торговцев наркотиками. Это чистая правда. Я ведь не стану отрицать, что у нас в Нью-Йорке всегда можно уладить любое дело – включая и убийство. А вот наркотики – нет. На это ни один полицейский не пойдет. Так что мы не сидим сложа руки. Но у нас просто не хватает людей. Вы знаете, сколько народу живет в нашем районе? Десятки тысяч! А в двадцать седьмом участке только сто восемьдесят пять полицейских да восемнадцать сыщиков. И от них ждут, чтобы они помешали этим ордам резать друг друга, одурманиваться наркотиками, взламывать квартиры, скупать краденое, сводничать и заниматься проституцией! Это же невозможно! Да будь у нас достаточно полицейских, от этих банд и следа бы не осталось. Мы задали бы таким ребятам жару, посмей они только взглянуть на кого-нибудь косо! Хорошая взбучка дубинкой и половина из них сразу бы исправилась.
– Возможно, сказал Хэнк.
– Тут не может быть никаких «возможно». Эти ребята все поголовно мразь, сявки. А я еще не встречал сявку, которая не распустила бы нюни, если ее разок стукнуть. – Помолчав, он добавил: – Мы идем в бильярдный зал на Второй авеню. Дом наверняка там околачивается.
– Следовательно, вы считаете, – сказал Хэнк, – что стоит нам только взяться за дубинку – и с детской преступностью будет покончено?
– Вот именно. Не нянчиться с ними больше, а задать им хорошенько. С каких это пор психиатры стали решать, что хорошо и что плохо? Преступник – это преступник! У нас хватает психов в сумасшедших домах и нечего каждого вора оправдывать, что он, дескать, неуравновешенная личность! Все мы неуравновешенные – и вы и я. Все мы свихнувшиеся, каждый на свой лад, но это не мешает нам уважать законы. Разбить им всем башки – вот единственный выход! Если какая-нибудь мразь позволит себе лишнее – под замок его и вся недолга. – Через несколько минут Ганнисон вновь заговорил: – Ну, мы пришли. Сейчас вы познакомитесь еще с одной мразью – его следовало бы засадить, когда ему стукнуло шесть лет.
Доминика они увидели за бильярдным столом у задней стенки зала. Он молча кивнул лейтенанту, составил пирамидку и разбил, но неудачно. Оглянувшись, сказал:
– Дерьмовый удар!
– Это прокурор, Дом, – объяснил Ганнисон. – Он хочет с тобой поговорить. Хочет послушать то, о чем ты рассказал мне.
– Да? – Дом посмотрел Хэнку в лицо. – Вас как будто избили, мистер Белл? – спросил он.
– Не умничай, мразь ты этакая, – вмешался Ганнисон. – Ты же читаешь газеты. Расскажи-ка лучше мистеру Беллу все то, о чем рассказал мне.
– Ладно, – сказал Дом.
Он был очень невысок, зато плечи у него были широкие, а шея – толстая. От него веяло бычьей силой. И хотя в ухе у него блестела золотая серьга, она не придавала женственности его лицу. И каковы бы ни были его слабости (например, он очень плохо играл на бильярде), в нем чувствовались качества, необходимые вожаку. В присутствии лейтенанта полиции и прокурора он продолжал гонять шары с невозмутимостью нефтяного магната, принимающего гостей в своем калифорнийском имении. Промахнувшись по двум шарам подряд, он внимательно осмотрел кий, сказал: «Ну, так и есть, кривой!» и, подойдя к стойке, взял новый. Неторопливо вернувшись к столу, сказал:
– Так значит, вы тоже хотите послушать?
– Да, – ответил Хэнк.
– М-м, – произнес Дом, снова ударил по шару и опять промахнулся. Новый кий, видимо, не улучшил его игру.
– Вы знаете, кто я? – спросил он. – Я Великий Дом. – Помолчав, добавил: – Пятый шар в боковую! – И снова промахнулся. – Стол покосился, – сказал он. – Да и пол неровный.
– Я слышал о вас, – сказал Хэнк.
– Обо мне все слышали. Мое имя было в газетах шестнадцать раз.
Он вытер нос указательным пальцем, присел, рассчитывая очередной удар, сказал «восьмой в угол» – ударил и промахнулся.
– Вы знаете, почему меня называют Великий? – спросил он, выпрямляясь.
– Ладно, оставь эти шуточки, – перебил Ганнисон. – Мистер Белл человек занятой.
– Меня называют Великий, потому что я мозгляк, – сказал он и засмеялся. – Но все знают, что тому, кто назовет меня мозгляком, не жить. – Он снова засмеялся. – Да, не жить. Вот поэтому меня и называют Великим.
– Ты тертый калач, – саркастически сказал Ганнисон. – Расскажи мистеру Беллу свою историю, пока я не сломал кий об твою голову!
– Знаете, мистер Белл, ребята, которых вы хотите отправить на электрический стул, очень хорошие ребята.
– Они совершили убийство, – сказал Хэнк.
Дом пожал плечами:
– Очень хорошие ребята часто убивали – в истории об этом полно. Вот на войне, чем больше людей вы убиваете, тем больше получаете за это медалей. От этого вы же не становитесь хуже?
– А почему вы считаете, что именно эти три мальчика – хорошие ребята?
– Потому что у них есть мужество, – сказал Дом. – На них можно положиться. Такие не станут увиливать, когда надо драться с другим клубом. Все они ребята что надо.
– А Дэнни Ди Паче – «альбатрос»?
– Нет. Дэнни в наш клуб не вступал. – Он внимательно посмотрел на стол, сказал «двенадцатый в угол!» – и промахнулся. – Дэнни у нас в клубе не состоял. Но, когда мы дрались, он всегда был с нами. Он нас никогда не подводил. Можете поверить мне, он парень хороший.
– Который вместе с двумя другими хорошими парнями убил Рафаэля Морреза?
– А может Морреза стоило убить! – заметил Дом. – Что он, по-вашему, ангелом, что ли, был?
– Он был слепой, – сказал Хэнк.
– Ну и что? Раз он слепой, так он, по-вашему, ангел?
– Давай рассказывай, – сказал Ганнисон. – Не можем же мы прохлаждаться тут весь день.
– Ну, ладно, ладно! – сказал Дом и положил кий. – Это было весной. Ребята из нашего клуба путались с испанской девчонкой. Ну и «всадники» пронюхали об этом. Девчонка эта им была до лампочки. Но тут они, конечно, не стерпели. И мы встретились – я и Фрэнки, Дьябло и Гаргантюа. Потому что у нас как раз было перемирие. Мы же не все время деремся. Что нам, делать больше нечего, что ли?
– Ну а дальше?
– Мы стали договариваться, где и когда будем драться, только никак не могли договориться и постановили встретиться с ними еще раз на другой вечер и обсудить все заново. Но только этим испанцам нельзя ни в чем доверять, они все такие, что родную мать избить недорого возьмут. Ну и в тот же самый вечер, сразу после встречи, то есть когда еще ничего не было решено, где будет драка, в тот же самый вечер...
* * *
Теплый весенний вечер в Гарлеме. На крыльце дома сидят семеро «альбатросов»: Великий Дом, Дьябло, Бэсама, Ловкач, Рирдон, Апосто и Кончо. Вместе с ними на крыльце сидит и Дэнни Ди Паче. Ребята пускают по кругу бутылку дешевого вина. Сидящие рядом девушки от вина отказываются, но не потому, что вообще не пьют, а только потому, что не хотят пить у всех на глазах. Кроме того, девушки в этот вечер держатся очень холодно: они знают, что ребята собираются драться со «всадниками» и знают, почему. В особенности оскорблена Кэрол, потому что Дьябло считается ее постоянным другом, а, насколько ей известно, Дьябло тоже не держался в стороне от этой испанской твари. Она не разговаривает с Дьябло с тех пор, как узнала про это. Остальные девушки берут пример с нее. Ребята держатся так же холодно, а бутылка помогает им успешно игнорировать девушек. Но вино, кроме того, притупляет их обычную осторожность. Собственно говоря, участника такой банды можно узнать по одному общему признаку: любой из них всегда начеку.Гуляют ли они по улице, сидят ли на крыльце или болтаются на углу– их глаза непрерывно шарят по сторонам: ведь нападение возможно в любую секунду. А сегодня эта настороженность исчезла. Вино, которое они пьют назло девушкам, притупило их бдительность. А в Гарлеме это очень легко может привести к роковому исходу.
Внезапное нападение застает их врасплох.
Из-за угла вылетает автомобиль. Он въезжает на тротуар, едва не сбив вскочившего со ступенек Ловкача. Второй автомобиль почти настигает Кончо, бросившегося через улицу к подвалу, где, как он знает, спрятан пистолет. Дверцы автомобилей распахиваются. На тротуар выскакивают двенадцать ребят, а автомобили с ревом скрываются за углом. Большинство «всадников» вооружены. Первым это замечает Дом.
Дом. У них шпалеры! Смывайся!
Раздаются выстрелы. Полупьяные «альбатросы» скатываются с крыльца от выстрелов. К счастью, пистолеты– всего только самоделки, рассчитанные на один выстрел. В Гарлеме нетрудно обзавестись настоящим оружием, в арсенале «всадников» имеется три пистолета тридцать восьмого калибра. В этот вечер, однако, по некоторым причинам,– в частности, потому, что повод к этой ссоре весьма сомнителен,– они выбрали оружие, которое в Гарлеме считается давно устаревшим. Вероятно, они вообще не собираются наносить противнику серьезный урон. И напали вот так исподтишка только для того, чтобы избежать назревающей драки, поскольку драка из-за девчонки– общеизвестной шлюхи– удовольствие бессмысленное и дорогое.
Однако самоделки отнюдь не игрушки. Пули двадцать второго калибра, которыми их заряжают, могут убить человека точно так же, как из настоящих пистолетов.
Одна из этих пуль попадает в ногу Дому. Он падает на мостовую и ползет к подвалу. К нему подбегают Башня Рирдон и Дэнни Ди Паче, хватают его за руки и волокут к подвалу дома на углу. Выстрелы затихают: самоделки были только у восьмерых «всадников» и семеро уже успели выпалить свой единственный заряд. Последний стреляет не целясь и все двенадцать бросаются за угол, пробегая мимо того места, где притаились Дом, Башня и Дэнни.
Дом. Сволочи! Выродки японские!
Дэнни. Тише! Они нас услышат!
Дом. Как ты думаешь, я потеряю ногу? Господи, неужели я останусь без ноги?
Башня. Да тише ты! Заткнись, ради бога!
Дэнни. Что они там делают?
Башня. Остановились на углу.
Дэнни. Что это? Слушайте!
Они прислушиваются.
Башня. Сирена! Полицейские!
Дэнни. Здорово! У них же у всех шпалеры. Тут им и...
Башня. Погоди-ка. Вон смотри!
Все трое смотрят в указанном направлении. «Всадники» остановились на углу. Там в распахнутой куртке стоит Рафаэль Моррез. Один за другим «всадники» быстро отдают ему самоделки, и слепой уверенно и быстро прячет их под курткой и за широким поясом. Последним отдает компрометирующее оружие Фрэнки Анарилес. Остальные «всадники» уже разбежались по двое и по трое.
Фрэнки (хлопая его по плечу).Молодец, Ральфи!
Он убегает. Рафаэль Моррез застегивает куртку и, постукивая тростью по тротуару, идет вперед. Рядом останавливается полицейская машина.
Первый патрульный. Эй, ты! Иди-ка сюда!
Моррез оборачивается. Первый патрульный уже собирается вылезти из машины, но второй останавливает его.
Второй патрульный. Все в порядке, Чарли. Этот не из них. Он слепой. Я его уже несколько раз видел.
Полицейская машина отъезжает. Моррез ускоряет шаги, и его тросточка стучит по тротуару, пока он быстро идет по длинной улице к испанскому Гарлему.
* * *
– Понимаете? – спросил Дом. – Он был у них хранителем оружия. Они отдали ему шпалеры и он преспокойно ушел. Если бы их схватили, они вышли бы чистенькими. Сами видите, что Рафаэль Моррез не был ангелом.
– Потому что в одной из драк он спрятал их оружие? – спросил Хэнк.
– В одной из драк? Да что вы, не понимаете, что ли, мистер Белл? Он был полноправным членом их проклятой банды.
* * *
– Хэнк, – сказала Карин. – Ты нездоров?
– Нет. Я прекрасно себя чувствую, – улыбнулся он.
– Нервничаешь из-за процесса?
– Как обычно, – сказал он и вздохнул. – Пожалуй, мне хватит на сегодня. Ведь у меня есть еще суббота и воскресенье.
– Так почему же ты не кончаешь?
– Видишь ли, я получил заключение лаборатории, которое хотелось бы прочесть, – ответил он. – И... – Он пожал плечами. – Скажи, Карин...
– Что?
– Убийство... это же убийство, правда?
– Что с тобой, дорогой?
– Не обращай внимания... Это просто... Не обращай внимания.
Порывшись в портфеле, Хэнк вытащил голубую папку с лабораторным заключением. Карин наблюдала за ним. Вдруг она увидела, что он весь напрягся и принялся перечитывать заключение, водя пальцем по строчкам как начинающий. Потом покачал головой и, отодвинув кресло, принялся расхаживать по комнате.
– Может быть, пройдемся, – сказал он. – Дженни ведь вернется не скоро?
– Она отправилась на вечеринку. Бойкот, объявленный ей соседскими детьми, по-видимому, снимается.
Они вышли из дому и направились к реке. Вечер был теплый, по небу, закрывая молодой месяц, неслись темные облака. Они прошли через лесок, сели на скале, над железнодорожными путями и рекой, закурили. При свете спички она увидела его лицо – сумрачное, беспомощное, еще такое юное...
– Что случилось, Хэнк? – спросила Карин.
– В понедельник начинается процесс, – ответил он.
– Ну и?..
– У меня собраны неопровержимые доказательства предумышленного убийства. Я занимался этим целый месяц, исследуя все, что могло иметь отношение к делу. И вот сегодня... сегодня я не знаю, как мне поступить...
– Но дело ясное?
– Да... Нет. Не знаю... Нет, дело неясное. Черт бы его побрал, неясное! Карин, я узнал сегодня, что убитый сам был членом банды! Сначала я просто не мог этому поверить! Но я вызвал к себе нескольких «всадников» и допросил их. Они все как один подтвердили это. Рафаэль Моррез был членом банды и очень ценным для них. Слепота практически гарантировала ему неприкосновенность со стороны полиции.
– Что же из этого следует?
– Но где же конец, Карин? Где, черт побери, границы? Ведь ребята, которые его убили, знали, что он был членом банды. Двое из них видели его прежде! А это значит, что в вечер убийства они могли его узнать. А если так, то в этом случае выходит, что они знали о том, что он слепой, когда убивали его.
– Значит, с одной стороны, – умышленное убийство слепого, а с другой стороны, жертва, сама замешанная в преступлениях.
– Ну, конечно, кем бы ни был Моррез, это не играет никакой роли. Ведь если убивают гангстера, мы судим его убийцу. Беда в том... Карин, я больше не знаю, что правильно и что нет... Я наконец получил из полицейской лаборатории заключение относительно ножей. Карин, я же должен добиться осуждения этих ребят! Я должен доказать, что они виновны в убийстве. Над этим я и работал. Из этого предположения я и исходил, доказательства этого я и подбирал. Но потом я поговорил с ними, понял их, узнал их самих, их родителей, весь механизм этих чертовых банд, и эти улицы, эти проклятые, длинные, темные улицы... Карин! Карин!
– Милый, не надо!
– И все это разом опрокинуло мои представления о добре и зле.
– Но ведь убийство – это же зло? – сказала Карин.
– Безусловно. Но кто совершил это убийство? Кто несет за него ответственность? Да, конечно, эти ребята убили. Но разве надо рассматривать только завершающее деяние? Слишком много обстоятельств привело к этому убийству. Если эти ребята виновны, то виноваты и их родители, и весь город, и полиция – где тут конец? Где я должен остановиться? – Он помолчал. – Карин, я ведь не борец за правду!
– О том, где тебе остановиться, Хэнк, говорит закон. Ты должен думать только о законе.
– Как юрист – да. Но ведь я еще и человек! Юрист во мне не может существовать отдельно от всего остального.
– Но и убийца в каждом из этих ребят неотделим от...
– Знаю. Но что заставило их убить? Вот о чем я говорю! Они убили, это правда, но разве это обязательно делает их убийцами?
– Ты начинаешь играть словами, Хэнк. Если они убили, значит они виновны в убийстве. И это все, о чем ты должен помнить.
– А сама ты веришь в это, Карин?
– Я стараюсь тебе помочь, Хэнк.
– Но ты веришь в то, о чем только что говорила?
– Нет, – тихо ответила она.
– Вот и я не верю. – Он немного помолчал. – А я ведь не крестоносец.
– Хэнк...
– Я не крестоносец, Карин. Я никогда им не был. Полагаю, что за это мы должны быть с тобой благодарны Гарлему. Наверное в глубине души я все-таки трус.
– Нет, Хэнк, ты человек очень смелый.
– Я боюсь, Карин. Я уже так давно боюсь и думаю, что все это наследие этих улиц. Страх, который всегда внутри, всегда готов взорваться внутри тебя, как бочонок с порохом, к которому медленно приближается тлеющий шнур. И вот ты ждешь, пока все это взорвется, ждешь, когда все это тебя уничтожит! Я... я...
– Перестань, Хэнк! Ну прошу тебя, не надо!
– Я проносил его с собой всю войну и всегда он, этот страх, сидел внутри меня и поджидал... поджидал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19