А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Поэтому другие женщины отступали в тень, переставали иметь для нее какое-либо значение.
Они лежали рядом, он читал ей на ухо стихи, которые она давно знала наизусть, но делала вид, что ей невероятно интересно. Даже хлопала в ладоши, но тихо, чтобы соседи не слышали.
-- Что женка, не махнуть ли нам в театр? -- обратился он к Диане. -- А то страсть какая тоска...
-- Хочешь сказать, что тебе со мной скучно, Пушкин? Нацелился меня обидеть?
-- Сидение дома сводит меня с ума, Дианушка. Чего дают в опере?
Диана подала ему газету "Вечерний Петербург".
-- Бог мой! -- воскликнул он. -- Сколько развелось театров! Глаза разбегаются. И что ж, все хорошие?
-- Разные. Ты желаешь в оперу? Вот смотри: сегодня "Пиковая дама".
-- Что-то знакомое, -- попытался вспоминать он.
-- Еще бы!
-- Поехали! -- он вскочил с постели. -- Сейчас велю кобылку бурую запречь.
-- Лучше на автобусе, -- предложила Диана.
Она стала судорожно вспоминать, хватит ли у нее денег на билеты. Полезла в книжный шкаф, где в книге прятала деньги -- берегла на черный день.
На этот раз Александр Сергеевич одевался сам. Давно надо было бы купить ему современный костюм, финский или хотя бы болгарский. Он кряхтел с непривычки, самостоятельно натягивая сапоги. Она его избаловала, раздевая и одевая. В шляпе он стал великолепен. Было холодно, а у него пальто нет.
-- Не бойся, дорогая, -- сказал Пушкин. -- Я к морозу привычный...
Диана надела свое лучшее, оно же единственное, вечернее малиновое платье с кружевами. На улице Пушкин загляделся на маленький флигель на углу Мошковского переулка.
-- Узнал? -- сообразила Диана. -- Ну конечно! Здесь твой приятель Одоевский жил со своей красавицей-креолкой...
Дверцы за ними стиснулись, поехали. В автобусе толчея, в давке да полутьме на Пушкина, слава Богу, не обратили внимания. Билеты в Мариинке стоили бешеных денег, а за рубли их вообще не было, пришлось купить за доллары.
В фойе уже стемнело. Пушкин шагал стремительно, Диана в длинном платье едва поспевала за ним. Двери распахнулись. Театр уж полон, ложи блещут, партер и кресла, все кипит. Начинает гаснуть свет. Пушкин идет меж кресел по ногам, она следом.
-- Пушкин... Смотрите, Пушкин! -- раздаются голоса.
Его узнают, приветствуют. Ему это явно нравится, и ей тоже.
-- А кто там с ним? Ведь не Наталья Николаевна! Как же так?
-- Да разве вы не слышали? Весь Петербург говорит. Это его новая girl-friend. Ее зовут Диана...
-- Диана? Какое поэтическое имя! А знаете, она ничего...
-- Еще бы! Он от нее без ума...
Они усаживаются в партере. Соседи им кланяются, шушукаются. Весь зал говорит только о них. Пушкин шарит по карманам, пытаясь найти свой двойной лорнет, чтобы навести его на ложи незнакомых дам, но лорнет куда-то запропастился. Диана специально вынула его дома из пушкинского кармана, чтобы на незнакомых дам он не глядел. Тут появился дирижер, и грянула увертюра. А зал музыку не слушает, продолжая о них шушукаться.
В антракте, едва зажгли свет, Пушкин, казалось, забыл о Диане. Глаза его разбежались от обилия красивых женщин, одетых так, как ему не снилось: полуобнаженных, источающих такие запахи, от которых кружилась голова. Они вышли прогуляться в фойе. Диана крепко держала его за локоть.
-- Вы настоящий Пушкин или артист в гриме? -- с изумлением спросила у него идущая навстречу нимфетка с длинными ногами, растущими из подмышек.
Увидев это божественное создание, Александр Сергеевич потерял голову.
-- Мадемуазель! -- воскликнул он. -- Разумеется, я настоящий. Если позволите поцеловать вам ручку, вы в этом убедитесь. Вы -- прелесть, чистый ангел.
-- Зачем же ручку? -- нимфетка сделала глазки. -- Кто сейчас ручки целует? Поцелуйте лучше в губы.
И не дав Пушкину задуматься, бросилась к нему на шею. Пушкин обнял ее за тонкую талию и стал что-то шептать на ухо. Нимфетка обмякла, будто сейчас, здесь готова упасть с ним на пол.
Краска бросилась в лицо Диане. Господи, зачем я привела его сюда? Зачем он ожил? Ведь я его теряю! Мертвый, он был мой и больше ничей. Деревянное его тело принадлежало мне одной. И вот...
Вокруг стала собираться толпа. Диана возмутилась, вырвала Пушкина из объятий нимфетки и влепила ему пощечину. Руке стало больно: она ударилась о деревяшку. Слезы брызнули из глаз, дотекли до рта, она почувствовала на языке их соленый привкус.
Было утро, за окном на углу скрежетал трамвай. Пушкин лежал рядом и смотрел на свою girl- friend. Надо было вставать и бежать на работу.
9.
Сомнений нет, он любит только ее, Диану, принадлежит только ей. Но этого было мало ее жадному воображению, которое требовало и логики, исторической обоснованности, и, так сказать, легальности. Как биографические детали жизни Пушкина ни обходи, невозможно им противоречить: Наталья его жена, а Диана -- нет. Надо получить свое законное право быть рядом с ним. Ее совершенно не смущает, что он жил тогда, а она -- теперь, когда он уже умер. Важно другое: как же стать его законной женой?
В Вербное воскресенье Моргалкина пошла к заутрене в церковь к отцу Евлампию. Познакомились они еще в университете: вместе оказались на уборке картошки, и он Моргалкину по части Самиздата просвещал. Он же ее, как только все можно стало, крестил. В миру Евлампий был Евгением, а раньше советским экономистом, работал в Ленинградском управлении торговли, засыпался на взятках. Господь его просветил, укрыл в монастыре и послал в духовную академию.
Отстояв воскресную службу, Диана подошла к отцу Евлампию, сказала, что разговор у нее конфиденциальный. Он ее в сторону отвел, ухо наклонил. Она оглянулась, не слышит ли кто, и прошептала:
-- Мне надобно обвенчаться с одним человеком, но тайно, на дому, как делали иногда предки.
Евлампий тоже историю знал, но тут сразу остерег ее, перекрестив:
-- В церкви надобно, по закону, с бумагой из ЗАГСа.
-- Какие теперь законы? -- возразила она. -- Мы сперва Божеское одобрение хотим получить... И срочно надо, я заплачу, сколько скажешь. Знать никто не будет. Тут рядом.
Она долго его уговаривала, пока он по старой дружбе не согласился.
-- Когда?
-- Прямо сейчас.
-- Тогда быстрей, -- сказал он. -- А то у меня впереди обедня и начальство из епархии грозилось нагрянуть.
По дороге отец Евлампий молчал, только на часы то и дело поглядывал да рясу руками над лужами приподнимал. Моргалкина привела его домой. Она знала, что соседи все на садовые участки отбыли. Войдя в комнату, Евлампий спросил:
-- Ну, где твой жених, которому так приспичило?
Тяжелая зеленая штора закрывала свет в окне. Диана сперва молча зажгла две свечи, будто не слышала вопроса. Потом, раздвинув книги, вынула из шкафа почтовый конверт, извлекла две бумажки по сто долларов и протянула Евлампию. Деньги он опустил в карман рясы.
-- А жених-то? -- опять спросил он.
Деваться было некуда, она указала на Пушкина, прислоненного спиной к шкафу.
-- Да вот он.
Палец в рот от удивления положил отец Евлампий да чуть не откусил. Зажмурился, опять открыл глаза, поморгал, проверяя зрение, перекрестился, закряхтел и выдавил из себя:
-- Ты шутишь, девка! Не может того быть, чтобы серьезно...
Моргалкина уже надела фату, заранее приготовленную, молча встала рядом с Пушкиным, опустив очи в пол. Ждала.
Отец Евлампий, готовый выбросить деньги и бежать, сунул руку в карман. Пошелестел купюрами, посопел, размышляя. Не в деньгах дело. Деньги вернуть можно. Чудит она, несчастная раба Божия. Конечно, в данном случае не имеется полного умственного благополучия, но ведь Господь, в отличие от людей, всегда терпим и снисходителен к человеческим слабостям.
-- Боюсь я, -- вслух произнес отец Евлампий и опять осенил себя крестным знаменем. -- Вот ведь ситуация, прости меня Отче.
-- Начинай, чего же ты?
-- А вот что... Ты, Моргалкина, на кресте поклянись: этого -- никому! Ни единой земной душе!
Диана кивнула. Он поднес к ней распятие. Она его поцеловала.
Отец Евлампий, все еще неуверенный, переступил через протест внутри себя и стал читать молитву, стараясь не глядеть на Пушкина. Перекрестил их обоих, спросил, согласна ли она стать женой (не сказал кого), и нарек их мужем и женой.
-- А кольца? -- спросила Диана, когда он повернулся уходить.
Глаза его расширились. Страх застыл в них или смущение, а может, то и другое вместе.
-- Обменяйтесь кольцами, -- торопливо пробормотал он. -- Обменяйтесь... Обменяйтесь... Прости, Господи, нас, грешных детей твоих...
Моргалкина открыла пожелтевшую коробочку и надела Пушкину на безымянный фанерный палец обручальное кольцо своего отца. Потом вынула второе, материно, и надела себе.
-- Ну, с Богом! А я побежал, -- у двери отец Евлампий оглянулся. -Смотри, дочь моя, помни о клятве. Никому! Кривая нынче жизнь...
Так Моргалкина стала второй законной женой Александра Сергеевича -Дианой Пушкиной.
Любовник он был первоклассный, божественный, лучший в мире, хотя предыдущего опыта для сравнения у мадам Пушкиной не имелось. Теперь она стала почти счастлива. Почти, ибо один дефект в их отношениях и теперь оставался, несмотря на жаркие ночи, когда она его обнимала, никак не преодоленным: она все-таки оставалась девственницей.
В следующее воскресенье утром она опять пошла в церковь просить Господа: сделай один-единственный раз исключение, верни к жизни раба твоего. Преврати деревянное тело в нормальное, чтобы дышал, чтобы сам обнимал. Оживи хотя б ненадолго. Хоть бы один-единственный раз не мне с ним, а ему со мной поговорить, чтобы сам признался, как любит меня. А то ведь все время только я говорю и за него, и за себя. Для меня он и так живой, конечно, абсолютно все у меня с ним замечательно. Вот только почему-то зачатия никак не происходит -- ни непорочного, ни порочного. Оживи мужа мово, Боженька, чтобы показал, как меня любит. И чтобы ребеночек почувствовался.
Уже начав молиться, она, однако, в испуге одумалась. Не захочет Бог оживить одного, ибо немедленно все смертные возжелают того же. Да и что получится, если сжалится Бог надо мной и Александр Сергеевич оживет, то есть превратится в телесного мужчину? Тогда ведь и вовсе контроля над ним не будет. Все-таки натура его известна. Как все живые мужики, поволочится за первой встречной юбкой. А мне станет врать или вообще исчезнет из дому, так что не дождешься. Нет уж, пускай остается фанерным, зато верным мне до гробовой доски. А обнять его я и сама могу, руки не отсохнут.
Она вышла из церкви, не домолившись. Из-за этого Пушкин не ожил.
Порой Диане казалось, что она вот-вот забеременеет от него или даже уже беременна, уже животик появился, кто-то топнул в нем ножкой, скоро рожать, а там мальчик пойдет в школу, -- ее и Пушкина сын. Но как она ни убеждала себя, беременности не получилось.
-- Тамар, -- сказала Диана шепотом, когда они остались вдвоем между экскурсиями. -- Поклянись матерью, что никому не скажешь!
-- Ты чего это? -- удивилась Тамара и с подозрением глянула на нее. -Банк грабить собралась?
-- Хуже, -- Диана еще понизила голос. -- Мне срочно забеременеть надо.
-- Вот те на!.. Ты что, мать моя, рехнулась? Все дрожат, чтобы не влипнуть, а ты наоборот. Прямо по твоему любимому поэту:
Берегитесь -- может быть,
Это новая Диана
Притаила нежну страсть -
И стыдливыми глазами
Ищет робко между вами,
Кто бы ей помог упасть.
-- А кто бы помог? -- Диана зацепилась за строку.
-- Я что -- сводня? Вон -- кобелей вокруг тьма тьмущая.
-- Да разве это мужики? Ни энергии, ни души. Ни дом построить, ни бабу соблазнить.
-- А ты чего хочешь? Какая жизнь, такие и мужики...
-- Вот и я о том же! Только он личность.
-- Кто?
-- Пушкин.
-- Ой, бабоньки, не могу больше! -- заголосила Тамара, хотя в комнате никого не было. -- Вот и беременей от Пушкина.
В глазах у Дианы стояли слезы. Тамара погладила ее по руке, взяла за плечи, встряхнула.
-- Ты вообще-то, Моргалкина, дурачишься или как? Если серьезно, то бери любого.
-- Любого? Может, поговоришь со своим Антоном? Он не согласится? Один раз только...
Тамара губу прикусила.
-- Нет, ты просто рехнулась! Вы только подумайте?! А меня куда? В мусоропровод спустить?
-- Не пугайся, я ведь только спросила, -- замахала на нее руками Диана.
-- И потом, мужик мой слишком ленивый, -- миролюбивей добавила Тамара. -- Я и сама-то Светланку на третий год еле-еле зачала.
-- Кто бы помог? -- зациклилась Диана. -- Если очень серьезно...
-- Если очень, то все равно не на улице же! А Тодд твой пропадает без толку? Какой-никакой, а все ж американец. И хоть знаешь человека.
-- Я его отшила.
-- Ну и что? Обратно пришей. Это ж идеальный вариант! Только не будь полной идиоткой и не ляпни ему, что рвешься забеременеть. От такого светлого будущего любой нормальный мужик мгновенно испарится, только его и видели. Перетрахайся с ним, он уедет в свою Америку, и дело с концом. А будет сопротивляться, напои.
-- Зачем?
-- Пьяный мужик на это всегда готов, как юный пионер. Звони ему...
-- Страшно...
-- Страшно, когда тебя насилуют. А тут... Слушай, -- Тамара сжала ее плечо. -- А что если он тебя в Америку возьмет? Дурой будешь, если откажешься.
-- Как же я Пушкина оставлю?
-- Нет, душа моя, по тебе психушка тоскует. Лучше от тебя держаться подальше...
Через знакомых в университете Моргалкина нашла телефон общежития легко и оставила просьбу позвонить в Музей Пушкина. Тодд перезвонил. Но чтобы прийти с ним домой, надо было посоветоваться с Пушкиным. Он по женщинам легко бегал -- почему же ей один раз нельзя?
Вечером она вошла в комнату и первым делом его спросила. Пушкин молчал, только смотрел на нее. Наверное, растерялся. Думал и не знал, что ответить.
-- Но ведь ты сам был гуляка! -- настаивала Диана. -- А теперь эмансипация полная. Тодд говорит, что ты всегда был феминистом. Люблю-то я тебя, он просто донор, понимаешь? До-нор, по-французски le donneur...
Пушкин еще немного подумал и разрешил. Диана поцеловала его в щеку и убежала.
10.
-- Наконец-то мужика привела! -- громко, ни к кому не обращаясь, изрекла соседка, идя на кухню. -- Может, он тебя нормальной сделает...
Моргалкина промолчала. Тодд стоял позади нее и, видимо, не очень понял смысл сказанного. Она пошарила в сумочке, ища ключ, открыла свою комнату, впустила Тодда и сразу заперлась на замок.
Когда Диана позвонила, Данки удивился, услышав в трубке ее голос. Она была деловита, даже не спросила его, хочет ли он увидеться, сразу предложила встретиться, и у него выбора не осталось. Он не распрашивал, куда она его везет -- неловко было. Теперь Тодду показалось, что в темной комнате кто-то есть, и он поздоровался. Никто ему не ответил. Диана зажгла настольную лампу: в полутьме стоял Пушкин. Данки протянул ему руку, которая осталась не пожатой. Тогда Тодд учтиво поклонился и сказал:
-- Хай, Пушкин!
Пушкин не ответил.
-- Вот почему вы шутили, что замужем...
-- Я не шутила, -- отрезала Диана, чтобы Тодд прекратил фамильярничание.
Она быстро собрала ужин, вытащила из морозильника бутылку водки. Тодд сидел за столом и только водил глазами, следя, как она бегает по комнате.
-- Хорошо у вас. Очень уютно. И книг много, -- с вежливой инерцией говорил он, глядя на ужасный беспорядок, с которым можно сравнить только его собственный гараж в Пало-Алто. -- Если я когда-нибудь опять женюсь, у меня обязательно будет уютно.
-- Опять? -- Моргалкина зацепилась за слово и на мгновение перестала хозяйничать. -- Вы разве женаты?
-- В общем-то нет...
-- Как это? -- непонятка ее озадачила.
-- То есть я был женат, развелся, но жена все пытается судиться со мной. Стоит мне купить что-нибудь, например, машину, как она нанимает адвокатов, утверждая, что я при разводе утаил от нее еще некоторую сумму. Она мне просто мстит, но не понимаю, за что...
Пять лет назад еще студентом Данки летал на каникулы в Гонконг и там познакомился с вьетнамкой, которая в него влюбилась. Она -- сирота, родители погибли, когда пытались переправиться на лодке за границу, а девочку береговая охрана спасла. Тодд расчувствовался и решил привезти ее в Америку. Они зарегистрировались тогда же в Гонконге. Через некоторое время она приехала к нему в Калифорнию и получила статус постоянного жителя США. Жить с Тоддом, однако, она отказывалась, придумывая разные причины.
Вскоре он узнал, что у нее есть жених в Лос-Анджелесе, к которому она, собственно, и приехала, использовав Тодда в качестве транспортного средства. Больше того, жена уговорила его не разводиться, пока она не получит американского гражданства, а то ее вышлют из страны. Потом она начала отсуживать у него все что возможно и невозможно, скандалить из-за каждого пенни и продолжает это делать по сей день, хотя у аспиранта Данки взять практически нечего, кроме старого кресла и спального мешка. Адвокаты в Калифорнии зубастей крокодилов и умеют кушать клиентов лучше, чем где бы то ни было еще.
Тодд ей все оставил, а себе из принципа хотел взять фото матери в серебряной рамке. Рамка ему была не нужна, но сколько он себя помнил, она висела в доме матери рядом с иконой.
1 2 3 4 5 6 7 8