А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Оракула?
– Миф об Орфее. Я читал об этом. Фракийские женщины, называемые менадами, растерзали его во время одной из своих оргий. Они были помешаны на сексе, вроде тебя. К тому же одурманены наркотическим снадобьем и в исступлении.
Ким под водой схватила его между ног.
– Они швырнули его голову в море, и ее, по преданиям, выбросило на этот остров, тут она осталась на скале и продолжала пророчествовать. Возможно, это было где-то поблизости. Вот о чем я думал. Возможно, именно здесь. Место вполне подходящее.
Ким улыбалась, капли воды сверкали на ее груди. Вряд ли она слышала его, опустив руку под воду и лаская его.
– Думаю, момент для этого неподходящий. Кто-то наблюдает за нами из пещеры.
Ким развернулась в воде и подняла голову. Рука дернулась, инстинктивно прикрывая грудь.
– Никого не вижу, – сказала она, вглядываясь в зияющее отверстие в скале.
– Я тоже. Просто перед этим там как будто что-то мелькнуло. Я не столько увидел, сколько почувствовал движение.
– Конечно же не старуха?
– Нет. Думаю, пора возвращаться.
К вечеру знойный день разрешился грозой. Небо раскалилось докрасна, потом стало желтым, потом лавандовым, как будто солнце торопилось завершить свой рабочий день. Затем засверкала молния. Молчаливая, без грома. В ее вспышках генуэзский замок в Лиманаки казался оперной декорацией. Безмолвные зарницы сверкали целый час, и Майк с Ким сидели в лодке на берегу у кромки воды, просто глядя на то, как возникает из тьмы жутковато отчетливый замок, словно на негативе.
– Не похоже на грозу в Англии, – сказала Ким.
И в этот миг, будто в ответ ей, молния гигантской кривой вилкой распорола воздух над водой и коснулась скального острова напротив, как перст Божий. Скала вспыхнула бриллиантовой белизной, и следом раздался оглушительный треск грома. Они вздрогнули, расплескав вино, и выскочили из лодки.
– Вот это похоже на грозу в Англии, – сказал Майк, и тут же начался ливень. Они вымокли до нитки, не успев пробежать и полдороги к дому.
Майк стоял под густым пологом виноградной листвы, пропускавшим лишь редкие капли, но Ким не выказывала никакого желания укрыться от потока, обрушивающегося с неба. Ей нравилось это.
– Как хорошо! Не хочу прятаться! – Она воздела руки к небу, словно желая слиться с грозой. Потом забежала под полог.
– Существует три типа молний, – сказал Майк. – Сплошная, или зарница; зигзагообразная, как та, что мы видели недавно… – Ким не слушала его. Отдуваясь, она снимала с себя мокрую одежду. – И чрезвычайно редко встречающаяся…
Он не успел договорить. Гигантский круг раскаленного добела света прокатился по небу от замка к морю и взорвался над скалой, тут же раздался грохот.
– …шаровая молния, – прошептал Майк как бы самому себе.
«Господи! Иногда это проявляется само по себе, еще и сказать о нем не успеешь».
Ливень усилился. «Ради всего святого, что творится с этим местом? – думал Майк. – И откуда мне знать, что тут еще случится?»
Он внимательно посмотрел на жену. Дождь хлестал вовсю. Ким упивалась могуществом стихии. Обхватив одной рукой столб, поддерживающий решетку навеса, она высунулась под густые струи, выставив другую руку и ногу во тьму, словно дом был лодкой, несшейся на всех парусах сквозь теплый ветер и пенные волны. На ней не было ничего из одежды. Мокрое тело блестело под струями воды. Под всполохами зарниц, на фоне непроглядной тьмы, этот блеск походил на ртутный. Майк заметил у нее в глазах выражение незнакомого исступленного восторга, и на какой-то момент жена вызвала у него больший страх, чем гроза.
5
Наутро после ночи бурного восторга Ким проснулась странно подавленной. Майк встал рано и отправился на лодке ловить рыбу. Она положила руку на простыню в том месте, где он спал, не в силах объяснить себе, откуда у нее это чувство.
Ночью они любили друг друга под удары грома, несшиеся с моря. Она настояла на том, чтобы окно оставалось открытым. Позже крыша начала протекать, так что пришлось искать ведро и подставлять его под капель. Она проснулась от свежего, прохладного после грозы воздуха, льющегося в окно. Куснула Майка в мочку, чтобы снова возбудить в нем желание. Он сонно улыбнулся. Это было наслаждение, которое убивал будильник, когда они работали в Англии.
Это была волшебная ночь, ночь неистощимой любви, так почему же она проснулась с таким ощущением? Подобная меланхолия была чужда ей, несвойственна ее характеру, не вязалась с ней. Это было все равно что проснуться и увидеть, будто на тебе чужое белье.
Она оделась и накачала воды в пластиковое ведро. Когда показался Лакис с очередным подарком, она заканчивала мыться. Увидев его, идущего по тропе вдоль берега, Ким вздохнула.
Как владелец дома, Лакис, похоже, считал, что его обязанность или же привилегия заявляться чуть ли не каждый день. Первое время его принимали радушно, по обычаю, который Майк и Ким быстро переняли у деревенских, предлагали ему кофе или вино и что-нибудь перекусить. Но скоро его частые визиты надоели им, и от первоначальной сердечности, с которой они встречали его, не осталось и следа. Может быть, видя это, Лакис взял себе за привычку каждый раз дарить какую-нибудь мелочь, заставляя Майка и Ким чувствовать вину за то, что не питают к нему дружеского расположения.
Впрочем, английским Лакис владел настолько, насколько было нужно для работы таксистом; а их знание греческого было еще скудней. Так что разговор всегда вертелся вокруг одних и тех же предметов.
– Сегодня не на такси, Лакис?
– Мало туристов.
А еще он приходил за платой. За такую хибару он драл с них слишком много. Они жили на сбережения, и, хотя Ким ни слова не говорила, она возмущалась тем, сколько приходится платить Лакису. Они подсчитали, что смогут прожить год, если станут немного прирабатывать на сборе маслин или преподаванием английского. Но пока договорились, что отложат поиски работы до зимы. Тем временем плата за дом существенно истощала их ресурсы.
Сегодня Лакис принес пакет с помидорами гигантского размера, которые она приняла без особого восторга. Он сел под виноградным пологом, прихлебывая кофе и утирая пот, льющий со лба. Лоб у него вечно был озабоченно наморщен, а потовые железы всегда сверхактивны даже для такого климата.
– Сильный был гроза прошлой ночью.
– Очень сильный, – ответил он и махнул рукой.
Разговор не ладился. Ким подумала, не сказать ли о протекающей крыше, но потом решила, что это был последний в эту весну ливень. Она вдруг почувствовала себя неловко, сидя перед ним в футболке и коротеньких шортах, и зашла в дом, чтобы надеть брюки. Одеваясь, она заметила, что Лакис пялится на нее в открытое окно. Она закрыла ставни, хлопнув ими излишне сильно. Когда она вышла, Лакис прикуривал сигарету, избегая ее взгляда.
– Лакис, почему вы назвали свой дом Домом Утраченных Грез?
Он смахнул пот со лба, сделав вид, что не слышит.
– Haus der Verlorenen Traume, – попробовала она еще раз. – Почему?
– Не понимать, – ответил он, встав, и принялся поливать какие-то растения в саду. Похоже, у Лакиса вечно находилась здесь сотня неотложных дел, что обычно служило ему предлогом являться без приглашения.
Он не обращал на нее внимания. Ким раздражало отношение греков к женщинам: им вдруг надоедал разговор, они вставали и шли куда-то, чего никогда не позволяли себе с мужчинами. Или, если грек останавливался переброситься парой слов с мужчиной и женщиной, он говорил только с мужчиной, спокойно пропуская мимо ушей слова женщины.
Она решила оставить Лакиса одного. Собрала сумку, заперла дом и отправилась в деревню.
Жена булочника, в муке с головы до пят, стояла в дверях лавки. Вышла подышать. Ким сама не знала, отчего решила, что женщина – жена булочника, вероятно, поскольку та делала всю что ни есть работу в лавке. Булочная представляла собой помещение с единственной полкой для хлеба, грудой дров, занимавшей большую часть пространства, и собственно печью. Еще там стоял стул, на котором, не умещаясь здоровенными ягодицами, восседал жирный пекарь, прихлебывая узо и командуя жене, что ей делать.
Все в деревне уже знали Ким. Жена булочника, похожая на скорбное привидение с покрасневшими глазами, кивнула, здороваясь. Ким часто хотелось ткнуть жену булочника, чтобы посмотреть, поднимется ли над ней облако мучной пыли.
Поскольку Лакис принес утром помидоры, мимо торговки этим овощем, у которой за домом были теплицы, она прошла не останавливаясь. Торговка фруктами, всегда казавшаяся такой же влажной и липкой, как ее товар, каждый день старалась научить Ким новой фразе. Приветливая жена мясника перегнулась через прилавок – потрепать Ким по щеке, что делала каждое утро. А торговка одеждой, которую звали Мария и которая немного говорила по-английски, дала ей напиться и принялась сплетничать о жене мясника, торговках фруктами и помидорами; она, видимо, не ждала, что Ким что-нибудь купит у нее.
Так что поход в крохотную деревушку Камари за скромными покупками легко мог занять три, а то и четыре часа.
Мария была поразительно красивой женщиной сорока лет с небольшим. С волосами цвета воронова крыла и живыми, кокетливыми глазами; к тому же она имела привычку покачивать бедрами, даже если шла всего лишь в другой конец лавки приготовить кофе. И, словно желая подчеркнуть свою красоту, любила хотя бы на денек нарядиться в платье из нового поступления. Оправдывалась она тем, что так проверяет их, словно это были электрические приборы, и в ее случае мысль об электричестве возникала неспроста. Чувственность искрами била из нее. Недавно она овдовела. Ее муж-бизнесмен погиб в автомобильной катастрофе в Афинах, и ей пришлось вернуться в родную деревню, к родителям, Я открыть лавку.
– Они ждали, что я надену вдовий траур. Я сказала: шутите, это не для меня. Видела этих старых ворон? Я еще молода, сказала я им.
– Я бы тоже не стала носить траур, – согласилась с ней Ким.
Они сидели в лавке и ели кекс. Ким была не прочь поболтать с Марией, но слишком уж ядовитый был у той язычок.
– Таков обычай, Ким. Ты не знаешь, какой это отсталый народ. На сотни лет отстали. – Мария стряхнула крошки с нового платья с блестками. – Я шокирую их, надевая эти вещи. И мне это нравится.
Ким однажды спросила Марию, почему их дом зовется Домом Утраченных Грез, но не получила ответа. Сейчас она снова спросила ее о том же.
– Слушай, – сказала Мария, – мне нужно позвонить в несколько мест. Если хочешь, можешь посидеть, подождать.
Ким отказалась и встала, собираясь уходить.
– Там, позади церкви, открылась новая лавка. Хочу пойти взглянуть.
– Да, открылась; лавка Кати. Она открывает ее на туристский сезон. Пойди познакомься с ней. Хорошая женщина.
Ким не могла понять, то ли люди действительно не желают говорить о Доме Утраченных Грез, то ли просто ничего о нем не знают. Она зашагала по мощеным деревенским улочкам, мимо заброшенного Турецкого дома, чьи бревна уже начали подгнивать, к церкви Девы Непорочной. Там она остановилась, не столько чтобы ополоснуть руки под краном, сколько чтобы получить Удовольствие от зрелища кристально чистой воды, которую мгновенно впитывала пыльная пересохшая земля. Прозрачная горная вода подавалась по трубам из родника, бьющего в горах неподалеку.
Новая лавка торговала всяческими гончарными изделиями и декоративной керамикой, отличной от обычного, рассчитанного на туристов барахла, вроде поддельных коринфских урн, и картинами, написанными маслом, плюс к этому была еще пара стоек с одеждой – конкуренция Марии. Ким решила, что хозяйка обладает прекрасным вкусом. Когда Ким вошла, хозяйка разговаривала по телефону. Она приветливо улыбнулась и опустила трубку. Она была примерно одного возраста с Марией, но намного изящней, с короткой стрижкой. Что-то неуловимо патрицианское чувствовалось в ней. Обходя лавку и трогая вазы из необожженной глины и хрупкую керамику, Ким чувствовала на себе взгляд хозяйки.
Пришлось завести разговор:
– Кто все это делает?
Хозяйка ответила на довольно чистом английском:
– Я привезла это с материка. Все ручной работы.
– Замечательные вещи.
Женщина склонила голову, воспринимая слова Ким как комплимент себе. Потом достала что-то из-под прилавка:
– Попробуйте.
Ким называла это рахат-лукумом. Греки не успокоятся, пока не одарят вас чем-нибудь, подумала она. Женщина вышла из-за прилавка и села.
– Я Кати, – представилась она.
– А я Ким.
– Знаю. Вашего мужа зовут Майк. Он художник. Вы медсестра. Вы англичане. Вам я ничего не могу нахваливать, потому что вы не туристка. Вы очень красивы.
Ким смутилась и покраснела.
– Вы много знаете о нас.
– Это Мария звонила, когда вы вошли. Вам следует знать, что люди, когда хотят что-то узнать, обращаются к ней, как в агентство «Рейтер».
Бывает, думала Ким, встречаешь человека и сразу инстинктивно чувствуешь – это друг. Кати улыбнулась ей добрыми близорукими глазами. Ким сказала:
– Мы с Майком живем в…
– Я знаю, где вы живете, – перебила ее Кати. – Мне знаком этот дом.
– Я постоянно спрашиваю людей, почему он называется Домом Утраченных Грез, но никто мне не говорит.
Лицо Кати омрачилось.
– Смотрите, – сказала она. Ким заметила, что Кати чуть не каждую свою фразу предваряла этим словом и ждала, чтобы слушатель воспринял его буквально и посмотрел на нее. – Смотрите. Греки – это такой народ, который говорит только то, что вам приятно будет услышать. И никогда того, что неприятно.
– А с этим домом что-то не так?
– Не с самим домом. Но кое-что там случилось. Почему вас это интересует? Вы там счастливы?
– Да.
– Прекрасно. Тогда зачем вам все знать? Для вас это не имеет значения Живите там. Наслаждайтесь счастьем.
– Просто любопытно, откуда такое название.
Кати закурила и, выпустив струю дыма, в упор посмотрела на Ким. Похоже было, что она что-то решила про себя.
– Смотри. Однажды там жила немка. Ее звали Ева. Она жила с Лакисом, хозяином. Когда жена Лакиса узнала, он хотел порвать с Евой, и та попыталась покончить с собой в этом доме. Вот такая история.
– Когда это произошло?
– Двадцать лет назад. Двадцать пять. И Лакис так назвал дом; Ева обычно называла его Домом Грез, так что он назвал его Домом Утраченных Грез. Доска висит там до сих пор только потому, что жена Лакиса не понимает ни слова по-немецки и все еще думает, что там написано «Дом сдается».
– Лакис романтик?
– Я слышала о нем другое.
Когда Ким поднялась, собираясь уходить, Кати пригласила ее с Майком пообедать в таверне с ней и ее мужем.
– Заходите в лавку в любое время. За всем, что понадобится.
– Спасибо, непременно.
– Смотрите насчет этой истории. Не стоит никому в деревне говорить о том, что я рассказала вам. Они не любят упоминать об этом.
– Понимаю. Пока, Кати!
День перевалил за середину, когда она покинула деревню. Несмотря на ночную грозу, было еще жарче, чем вчера. Она решила пойти напрямик, через гору к береговой тропе. Обычно она избегала этой дороги, опасаясь солдат на вершине.
Там был расположен одинокий сторожевой пост, куда посылали дежурить одного-двух новобранцев, предположительно, чтобы наблюдать за морем на тот случай, если турки вздумают вторгнуться на остров. Это были еще мальчишки, которым до смерти надоели их каски. Не бывало случая, чтобы они не пялились на проходящую мимо женщину. Иногда они улыбались, более уверенные в себе могли попросить сигарету. Месячное жалованье новобранца состояло из куска мыла, пачки бритвенных лезвий и денег, которых хватало на четыре бутылки пива.
Один такой солдатик сидел на корточках, тяжело прислонившись спиной к бочке с водой, и швырял камешки, целясь в каску, стоявшую в нескольких ярдах от него. Увидев Ким, он поднялся и подошел к ней, знаками прося закурить. У нее были с собой сигареты, и она дала ему одну. Парень расплылся в глуповатой ухмылке. Попросил огоньку, но зажигалки у нее при себе не было. Продолжая улыбаться, он сказал что-то по-гречески. Английского он не знал, только несколько слов по-немецки.
Она пошла дальше по тропе. «Danke!» – крикнул он махая рукой на прощание. Спускаясь по склону, она чувствовала, как тоскливый взгляд новобранца сверлит ее ягодицы, плечи. Наконец она спустилась настолько, что он не мог видеть ее, и с облегчением вздохнула, зная, что он наверняка вернулся к прежнему занятию.
6
Жизнь в доме начала приобретать неизбежную размеренность. На небе всходило и заходило солнце. Ритм жизни острова смирял пульс и диктовал сердцу, как ему биться, словно золотая луковица часов гипнотизера, раскачивающаяся перед их глазами. И Майк с Ким полностью подчинились ему.
Шепот волн, накатывающих на берег с однообразием метронома, беспрестанно звучал в ушах, а показательные рассветы и выставочные закаты определяли окончательный распорядок этой сонной жизни. Они заметили, что отсутствие электричества в корне все меняет.
1 2 3 4 5