А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Остается лишь надеяться, что он не узнал меня, подумал Шерман. Надо же быть таким неосторожным.
То обстоятельство, что Бэйрд знаком с Гамильтоном, поначалу озадачило Шермана, но он тут же вспомнил слухи, курсировавшие в свое время в Вашингтоне. Несколько лет назад в прессу просочились сведения о том, что ЦРУ тайно финансировало исследования, проводившиеся в Лондонском институте по изучению проблем свободного мира. В итоге субсидии с американской стороны были прекращены, но последняя выплаченная сумма была настолько крупной, что Институт смог продержаться, пока несколько частных компаний не взялись помогать ему. Кто-то сказал Шерману, что главным финансистом вроде бы становится теперь Алекс Гамильтон. А Бэйрд не получил желанного места в Вашингтоне и потому в лепешку разобьется, чтобы возглавить Институт, с мрачной усмешкой подумал Шерман. Он был невысокого мнения о всех этих профессорах из области текущей политики, что вечно рвутся руководить международными отношениями.
– А-а, Джин! – воскликнул Алекс Гамильтон, пока шофер открывал ему заднюю дверцу. – Я вижу, Джордж встретил вас и все в порядке. Как долетели?
– Спасибо, Алекс, прекрасно. На сей раз без опозданий.
– Ну что ж, сейчас поедем, но сначала я должен сказать два слова брату. – Он обернулся. Брук, едва скрывая нетерпение, уже стоял у него за спиной. – Послушай, я, право, очень хотел бы поболтать с тобой, но, как видишь, Джин только что прилетел из Штатов, и у нас куча дел. Лучше всего позвони моей секретарше и назначь день, когда мы сможем пообедать вместе. Просто назови ей ресторан, который ты предпочитаешь. Она сама закажет столик. Так или иначе, рад был повидать тебя. Служба, по-моему, прошла превосходно, правда? Няня была бы довольна. – И, сверкнув улыбкой, он кивнул и исчез в автомобиле.
Даже издалека Шерман заметил, как натянуто Алекс Гамильтон говорил с братом и как поспешно он удалился. И Шерман переключил внимание на Брука – понять чувства, владевшие им в ту минуту, не составило особого труда.


А Брук Гамильтон кипел от ярости, направляясь к своей машине. Уже несколько дней он пытался связаться с братом, но каждый раз секретарша, явно желая от него отвязаться, отвечала, что тот еще не вернулся из-за границы. На этот раз Брук был уверен, что их разговор наконец состоится, однако Алекс прибыл прямо к началу службы. Брук вспомнил пышный венок, к которому была приколота карточка, отпечатанная той же секретаршей. Все делалось само собой, а великий человек, не утруждая себя мелочами, лишь контролировал исполнение. И то, по поводу чего он хочет встретиться с братом, не без горечи подумал Брук, тот тоже скорей всего отнесет к мелочам жизни.
Его раздражение увеличилось, когда не удалось сразу открыть дверцу старенькой машины – он вставлял ключ бородкой наоборот, – потом двигатель отказывался заводиться из-за долгой стоянки под дождем. Наконец удалось вдохнуть в него жизнь, автомобиль тронулся, и Брук постарался утешиться мыслью, что поговорить толком о письме Эрнесто среди такого скопления народа все равно бы не удалось. Его злило, что он невольно оказался в столь сложном положении, но осознание этого обстоятельства ничего не меняло. Он нажал на газ и помчался по улице в направлении Лондона. Мысли его были всецело заняты письмом, лежавшим в боковом кармане пиджака, так что он не обратил внимания на темноволосого молодого человека, пристально следившего, как он покидал селение.
В прошлом году Брук предпринял небольшую экспедицию в Анды, и Эрнесто был одним из его главных помощников. Успех дела зависел от помощи Алекса, чьи связи с режимом генерала Иньесты, державшиеся на крупных капиталовложениях в горнодобывающую промышленность, помогли избежать обычных в этих местах проволочек. Брук никогда не любил хоть в чем-то чувствовать себя должником старшего брата, но в данном случае у него просто не было выбора; к тому же он чуть ли не впервые обратился к нему с просьбой. И вот теперь вдруг это письмо с призывом о помощи – скорее всего, написанное в тюрьме. По его воспоминаниям, Эрнесто был трудягой без особых политических симпатий, хотя вполне возможно, что он воздерживался от высказываний в присутствии иностранца, чьи связи среди сильных мира сего были хорошо известны. Именно поэтому я и получил письмо, подумал Брук. Меня, по-видимому, рассматривают как некоего deus ex machina Бог из машины (лат.) , то есть неожиданно появляющееся лицо, которое спасает из безвыходного положения.

, от которого только и можно ждать спасения при такой коррупции. Его бесило то, что он оказался в таком положении, даже не зная, что же произошло. А кроме того, едва ли Алекс станет вмешиваться в действия правительства, с которым у него столь выгодные деловые отношения. Отчаяние, каким был пронизан этот призыв о помощи, Брук поначалу приписал столь свойственной латиноамериканцам страсти драматизировать события, но позже понял: это не так. Он понимал, что злится на Эрнесто за письмо, и презирал себя за это. Словом, у него не оставалось другого выхода, как обратиться за помощью к Алексу, хотя бы это и не принесло никаких результатов. Тогда по крайней мере он будет знать, что сделал все, что в его силах.
А это значило, что придется снова звонить бесцеремонной секретарше, купающейся в лучах славы своего босса. Чего стоит хотя бы фраза, с которой она начинает любой разговор, подняв телефонную трубку: «Личный помощник мистера Гамильтона слушает». И потом, садясь в машину, Алекс сказал: «Просто назови ей ресторан, который ты предпочитаешь». Брук терпеть не мог рестораны с претензией на роскошь, где честолюбию его брата льстило подобострастие, с каким к нему относились метрдотели.
«Джин только что прилетел из Штатов, и у нас куча дел», – вспомнилось ему. Конечно, таким людям дорога каждая минута. Но уж никак не жизнь какого-то гида в Андах. Кстати, Юджин Бэйрд не понравился ему с первого же взгляда, не понравился его стерильный вид, его глаза без всякого выражения. Не человек – вобла сушеная. И кем надо быть, чтобы тебя звали – «Джин»? Брук был благодарен судьбе за то, что его собственное имя не допускало уменьшительных форм, столь любимых теми, кто переходит на фамильярный тон с первой встречи. Внезапно он понял, что ведет машину с непозволительной скоростью, и заставил себя расслабиться.


Андрес Дельгадо проводил глазами автомобиль Брука Гамильтона, пока тот не скрылся из виду, и облегченно вздохнул. Его обнадеживало выражение лица, но огорчило то, что братья так и не поговорили друг с другом. Все сразу прояснилось бы, получи Брук недвусмысленный отказ старшего брата, а ведь он, Дельгадо, может ждать только еще один день.
И он направился к автобусной остановке. Ему не давало покоя письмо, которое он написал. Право же, это не подлог, убеждал он себя, там все – правда. Конечно, именно так написал бы Эрнесто Картера, будь у него возможность. Андрес осторожно шагал по дороге, стараясь обходить лужи: ботинки окончательно прохудились. Они казались ему чужими – возможно, потому, что он никогда не чистил их до сегодняшнего утра. Ему не терпелось поскорее вернуться в Лондон и переодеться, скинуть костюм, снять галстук – в такой одежде он чувствовал себя неуютно. Ему даже стало казаться, что все местные жители, проходя мимо автобусной остановки, как-то странно посматривают на него.
Оставалось еще пятнадцать минут до прихода автобуса. Дверь пивной, расположенной напротив, была открыта, но он знал, что в подобных заведениях, где всегда мало посетителей, каждый незнакомец вызывает любопытство. Из-за овладевшего им напряжения умиротворенный покой, царивший в селении, казался удушающим, исполненным сытого самодовольства. Такое же чувство охватило его и в церкви, во время проповеди священника, когда тот заговорил о господней справедливости и благородстве смерти. Ему захотелось вскочить и закричать, что в его стране смерть отвратительна, но он знал, что это бессмысленно. На него посмотрят, как на умалишенного. Они все равно ничего не поймут. В конце они пели гимн «На прекрасной зеленой земле Англии» – вот все, что они хотят видеть, когда правда за пределами их страны слишком омерзительна. Разве что самолет время от времени пролетит в вышине и напомнит им, что существует другая жизнь. Но даже гул его моторов они постараются как можно скорее выбросить из памяти. Что они знают об изнуряющей жаре, о смраде в трущобах, где живут большеглазые, истощенные постоянным недоеданием дети, а по улицам расхаживают вооруженные полицейские в солнцезащитных очках и мундирах мышиного цвета, с непременной жевательной резинкой за щекой. Но главное, они и понятия не имеют о тюрьме Сан-Фернандо в Тортосе, главном городе провинции. Они, конечно, не одобрили бы такого, но ненависти у них бы это не вызвало, потому что им неведом животный страх.
От отчаяния Андрес даже затряс головой и в ярости пнул ногой землю, но тут же спохватился: не заметил ли кто, как он беснуется, – нет, все спокойно, у лавки мясника по-прежнему мирно беседуют две женщины. Здесь он ощущал себя, как во сне – верилось, что это не так, только потому, что, как говорится, своими руками потрогать можно. Эту сельскую Англию, словно сошедшую с рекламного проспекта, отделяла от Латинской Америки вечность. И он подумал, что невольно принял на себя роль карающего ангела, мстящего за человека, которого он никогда не видел. Простого montanes Жителя гор (исп.)

, весь смысл жизни которого – в смерти. Андрес ругнул себя, а заодно и судьбу за столь горькую эпитафию.

3

Алекс Гамильтон почувствовал тайное удовлетворение, когда его гость, отложив меню, принялся разглядывать портреты, развешенные по стенам. Обед в этом клубе всегда производил должное впечатление на американцев, и Юджин Бэйрд, видимо, не был исключением. Зала отличалась удивительно красивыми пропорциями, а среди картин висели работы Ромни и Лоренса. Как всегда, Алекс небрежно давал пояснения – так, будто все это принадлежало ему. На мгновение Бэйрд зажмурился, поправляя очки в светлой оправе. Затем открыл глаза и машинально продолжал смотреть на портреты, о которых рассказывал Гамильтон, а сам думал о меню: цены в нем не были проставлены, что свидетельствовало об исключительной привилегированности заведения, куда он попал.
Как раз то, чего так рьяно, судя по слухам, добивается Алекс Гамильтон: прыгнуть как можно выше, чтобы поскорее забылась его подмоченная в предыдущее десятилетие репутация. Поговаривали, что тогда министерство торговли устроило расследование деятельности одной из его компаний, и, хотя Бэйрд этого не знал, Гамильтона чуть не забаллотировали при приеме в клуб шесть лет спустя. Алекс Гамильтон ненавидел Сити за столь длинную память. В его глазах это было сущим лицемерием, ибо буквально все его коллеги прошли через подобные неприятности. Кроме того, он всегда утешал себя мыслью, что аристократы, ведущие род от вигов, которые учредили этот самый клуб, наверняка обязаны своим состоянием какому-нибудь пирату-предку или любовнице короля. Его собственная семья – хотя и не столь выдающаяся – не исключение: ведь вся его деятельность как раз и была направлена на исправление безрассудств, допущенных прадедом. Он поймал себя на том, что совсем оставил без внимания гостя, и с улыбкой обратился к нему:
– Я думаю, нам стоит отметить это событие, Джин. Все уже готово для проведения пресс-конференции, на которой будет объявлено о вашем назначении.
– Право же, Алекс, я прямо не знаю, что и сказать. – Бэйрд улыбнулся своими тонкими бескровными губами. – И искренне ценю вашу поддержку в этом деле.
Алекс Гамильтон внутренне расхохотался: до чего же дешево обходятся эти профессора. Правда, в этой области английским компаниям еще далеко до американских.
– Вот что я вспомнил, – помолчав, сказал Бэйрд. – Пока я дожидался вас у церкви, я там мельком увидел одного нашего журналиста. Мы с ним, помнится, сталкивались в Вашингтоне. Вылетела из головы его фамилия, хотя почти уверен, он работал в «Вашингтон пост». – Гамильтону это явно не понравилось, хоть он и попытался скрыть раздражение. – Если он по мою душу, то я дам вам знать, хотя не понимаю, что он нашел интересного в сегодняшней панихиде.
Гамильтон только пожал плечами и некоторое время смотрел на своего гостя. Мало кто мог спокойно вынести этот пристальный взгляд немигающих глаз под набухшими веками. И чтобы прервать молчание, Бэйрд поспешно добавил:
– Выглядит как бывалый газетчик. Ему, пожалуй, лет шестьдесят.
Жестом Гамильтон дал понять, что считает этот вопрос недостойным дальнейшего внимания, и придвинул стул поближе к столу. Он прикинул, что к завтрашнему дню его человек в Вашингтоне уже все выяснит.
– Знаете, Алекс, – Бэйрд понял, что разговор о журналисте исчерпан, – я проанализировал ситуацию в ООН. Судя по тому, что я вчера слышал, давление на южноамериканском фронте усиливается.
– Я в курсе. И хотел бы узнать ваше мнение по этому поводу.
Бэйрд заговорил, как всегда монотонно, слегка в нос, широко пользуясь жаргоном, но ничем не выдавая собственного мнения. Гамильтон цинично усмехнулся, вспомнив презрительное отношение своего собеседника ко всякого рода идеалам в политике, которые он считал незрелой и сентиментальной белибердой. А вот его-де суждения научно-объективны и не зависят от системы ценностей, но Алекс Гамильтон прекрасно знал, что Бэйрд отнюдь не принадлежит к числу холодных, бесстрастных аналитиков. Ученые не очень-то свободны от тщеславия, и тот же Бэйрд однажды с горечью жаловался нескольким людям на происки радикалов, лишивших его Нобелевской премии.
Вспомнив об этом и продолжая наблюдать за своим гостем, сосредоточенно потягивавшим минеральную воду, Гамильтон не мог удержаться от улыбки. Бэйрд был трезвенник – не пил из страха повторить путь отца-алкоголика. Это казалось Гамильтону патетически наивным. Таким же примитивным, как одержимость древнегреческих трагиков идеей рока, который преследует людей из поколения в поколение. Преодолел же он беспомощность своей презренной семьи в финансовых делах. Он положил руки на край стола, как бы давая понять, что обед окончен.
– Думаю, мы могли бы попить кофе в библиотеке.
– Конечно, – отозвался Бэйрд, вставая из-за стола вместе с ним. – Превосходный обед, Алекс.
Гамильтон привычно улыбнулся и жестом предложил гостю пройти вперед.
– С сахаром? – спросил он, когда они снова уселись за столик. Бэйрд отрицательно покачал головой. – Возвратимся к Латинской Америке, – начал Гамильтон, достав не спеша две таблетки сахарина из серебряной табакерки. – Западные правительства, несомненно, отдают себе отчет в том, что они должны действовать здесь с предельной осторожностью.
– Конечно.
– Следовательно, хотя любая моральная позиция была бы невыгодна, им, возможно, придется проявить большую щепетильность в вопросах торговли с непопулярными правительствами этого региона.
– Например, с правительством генерала Иньесты?
– Вот именно, – сухо подтвердил Гамильтон. – Поэтому необходимо как можно оперативнее принять меры, которые облегчили бы бремя, лежащее на их совести. Вот здесь Институт и может сыграть решающую роль. Поэтому мне хотелось бы попросить вас приступить к работе над докладом. Вы понимаете, что я имею в виду – данные, подтверждающие рост валового национального продукта и жизненного уровня населения с тех пор, как был восстановлен порядок в стране, и так далее и тому подобное. Сколько, по-вашему, потребуется времени, чтобы такое создать?
Юджин Бэйрд слегка смутился от бесцеремонности, с какою была изложена просьба: дорогим куртизанкам не принято говорить в глаза об их обязанностях. Он ожидал большей тонкости при обсуждении подобных проблем, хотя и полностью разделял цель, ради которой это предпринималось.
– Я, очевидно, дам вам знать, как только войду в курс дела.


* * *

Был ранний вечер, и посетителей в баре сидело немного, поэтому Брайан Дандас от скуки принялся разглядывать армейские плакаты, развешанные по стенам. Посетители были типичными завсегдатаями подобных заведений в Белгрэвии. Дандас был уверен, что никто из них тут не живет – всех главным образом притягивала престижность места. Потянувшись за стаканом с пивом, стоявшим перед ним на столике, он снова взглянул на часы. И поморщился от раздражения.
Тощая блондинка за стойкой, в красном свитере и джинсах, работавшая здесь барменшей на полставки, давно приметила его плотную коренастую фигуру, одиноко торчавшую за столиком в дальнем углу зала. Типичный шотландец, он выглядел здесь чужеродным элементом по сравнению с бойкими, кричаще одетыми юнцами, завсегдатаями бара, которые из кожи вот лезут, чтобы произвести впечатление на девчонок, и громко хохочут над их шуточками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25