А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Да какое мне дело до происхождения и достоинства! Меня интересуешь только ты. Но благодарю тебя за свадебный подарок. Благодарю за невидимую корону. Итак, я – императрица, если тебе это приятно. Я – то, что ты хочешь и что тебе нравится.
Как была, обнаженная, Анна стремительно вскочила и гордо вскинула свою прекрасную голову.
– Так будь же ангелом или василевсом – кем пожелаешь! – вскричала она. – Носись и дальше со своим невидимым и несуществующим императорским достоинством. Я женщина – и только женщина. И ты ничего не можешь мне дать. Ни дома, ни детей, ни даже ночи, когда, старая и дряхлая, я могла бы проснуться в мире и покое рядом с тобой и услышать твое дыхание. Могла бы дотронуться до тебя, поцеловать твой лоб сморщенными губами. Это было бы счастье. Но ты не желаешь мне этого дать из-за своей безумной гордыни. Какой смысл умирать во имя проигранного дела? Кто тебе за это скажет спасибо? Кто сохранит хотя бы память о тебе после того, как ты, окровавленный, рухнешь на землю и твое застывшее лицо покроет пыль? Жертва твоя настолько неразумна, что мысль о ней может довести любую женщину до слез.
Всхлипнув, Анна заговорила громче – и вдруг разразилась отчаянными рыданиями, бросилась мне на шею, обняла меня и принялась горячо целовать.
– Прости меня, – взмолилась она. – Я обещала тебе, что не буду больше тебя мучить, но я такая слабая… Я же люблю тебя. Даже если бы ты был нищим, предателем или подкидышем, я все равно любила бы тебя и мечтала бы всегда быть рядом с тобой. Может, я была бы недовольна и все время ругала бы тебя, но все равно любила бы! Прости меня!
Наши слезы смешались, я пил соленые капли со щек и губ Анны. Тщетность всего и вся жгла мне сердце, словно раскаленное железо. Словно огонь, который взвивается ввысь, прежде чем угаснуть. В этот миг я сомневался в себе, в этот миг я колебался – и это было моим последним искушением, более сильным, чем то, с которым я боролся на столпе Константина. В порту стоят суда Джустиниани, готовые к отплытию, – на тот случай, если генуэзцам придется спешно покидать город. Даже сотни турецких кораблей не смогут задержать эти парусники, если завтра будет дуть попутный ветер.
На закате Джустиниани постучал в дверь и окликнул нас. Я отодвинул засов, и генуэзец вошел в комнату, деликатно не оглядываясь по сторонам.
– У турок тихо, – сообщил он. – Эта тишина – страшнее, чем рев, вопли и костры. Султан разделил своих солдат на отряды – по тысяче человек в каждом и объявил, кому когда идти в атаку. Потом Мехмед произнес речь – и говорил он не о грядущей победе ислама, а о величайшей военной добыче в истории. О сокровищах во дворце, о священных сосудах в храмах, о жемчугах, о драгоценностях. Утверждают, будто султан два часа расписывал все, что можно награбить в Константинополе; не забыл Мехмед упомянуть и о молодых прекрасных греческих женщинах, а также о девушках, которых не видел еще ни один мужчина. Запретил трогать только городские стены и все общественные здания. Турки извели все тряпки в лагере на флажки; ими каждый будет отмечать дома, которые намерен обчистить. Искусные в письме дервиши нанесли на флажки священные буквы и числа. Турки занимались этими приготовлениями гораздо дольше, чем точили мечи и сколачивали штурмовые лестницы.
Днем Джустиниани отправился к цирюльнику; тот подровнял и покрасил генуэзцу бороду и перевил ее золотой ниткой. Латы Джустиниани блестели; на них не было ни единого пятнышка: оружейник полностью привел их в порядок. Уже издали чувствовался исходящий от генуэзца аромат благовоний. В общем, выглядел протостратор просто ослепительно.
– Не пойдете ли вы со мной в храм, дети мои? – спросил он. – Турки вздремнули перед штурмом. То, что еще успеют повредить пушки, смогут починить мои люди. Поторопитесь и оденьтесь поприличнее: вы как благонравные юноши должны в последний раз причаститься и поклясться провести нынешнюю ночь в чистоте и целомудрии.
Генуэзец окинул нас взглядом и, не удержавшись, добавил:
– Вижу по вашим лицам, что вам это будет легче, чем многим другим.
Мы все вместе отправились в храм, когда за турецким лагерем догорел закат, бросив последние кровавые отблески на зеленые купола соборов. Император Константин прибыл в базилику со всем своим двором, сенаторами и архонтами; вся свита двигалась в порядке, предписанном церемониалом, и на каждом вельможе были одежды, соответствовавшие его рангу и положению. Я знал в душе, что Византия, которой уже никогда не возродиться, пришла сюда в последний раз, чтобы возлечь на алтарь смерти.
Венецианский посланник, совет двенадцати и венецианские дворяне тоже были в богатых нарядах. Тех же, кто пришел со стен, украшали не шелка и бархат, а блестящие доспехи. Командующие отрядами генуэзцев собрались вокруг Джустиниани. Потом греческий люд Константинополя заполнил святой храм Юстиниана, уже не вспоминая о религиозных распрях. В этот последний час туда пришли также сотни священников и монахов – невзирая на проклятие. Перед лицом смерти между христианами не было больше раздоров, недоверия и ненависти. Каждый склонял голову перед великим таинством – и молился, как умел.
Сотни лампад разливали вокруг благовонные ароматы и сияли так, что в храме было светло как днем. Огромные, кроткие, несказанно печальные, взирали мозаичные лики с золотистых стен. Когда хоры ангельски чистых голосов запели священные гимны, слезы заструились даже из опухших глаз Джустиниани, и генуэзцу пришлось утирать их обеими руками. Многие отважные воины рыдали в голос.
Перед всеми нами император покаялся в своих грехах; слова его были освящены веками. Люди в храме забормотали молитвы. К этому хору присоединились и голоса латинян.
Греческий митрополит прочел «Символ веры», опустив обидное для греков «и от Сына». Епископ Леонард возгласил римский «Символ веры» для латинян. В греческой молитве уже не было упоминания о папе. Латиняне включили его в свои молитвы. Но этим вечером никого не возмущали такие различия. Служба проходила в тихом согласии, и греки плакали от великого облегчения, видя, что никто больше не покушается на их веру.
После молебна император Константин обратился к народу и сказал прерывающимся от волнения голосом:
– У турок – пушки и несметные полчища солдат, но с нами – Господь Бог. Не будем же терять надежды.
Василевс обнял друзей и родственников, поцеловал каждого из них и попросил прощения за все, в чем перед ними провинился. Потом он целовал и стоявших поблизости простых людей, просил простить его и стискивал в объятиях. Следуя его примеру, латиняне тоже стали обниматься и просить друг у друга прощения, и даже венецианский посланник со слезами на глазах повис на шее у Джустиниани, умоляя не держать на него, Минотто, зла. Венецианцы обнимались с генуэзцами, обещая доблестно сражаться, стремясь превзойти друг друга в отваге и мужестве. По-моему, сегодня все искренне говорили то, что думали.
Когда мы вышли из храма, было уже темно, но во всех домах мерцали лампы, а главную улицу освещали факелы и фонари – от собора Святой Софии до Влахерн и ворот Харисия. Звонили колокола всех монастырей и храмов, и казалось, что люди отмечают этим вечером большой радостный праздник.
А над огнями города на черном небе сияли яркие звезды.
Возле храма Святых Апостолов мы покинули императорскую процессию. Константин еще раз обнял Джустиниани и попросил у него прощения. Многие греки разошлись по домам, чтобы снять праздничные одежды, поцеловать жен и детей, надеть доспехи и поспешить на стены.
В это время я встретил немца Иоганна Гранта и спрыгнул с коня, чтобы обнять ученого и поблагодарить его за дружбу. Лицо Гранта было черным от пороха. Немец с трудом двигался и непрестанно моргал. Но даже в этот последний вечер его сжигала неутолимая жажда познания. Он показал на двух седых, лысых и беззубых старцев, которые, едва держась на ногах, прошли мимо нас. Их сопровождал юноша в одежде императорского мастера, но с особым красным знаком отличия; я ни разу не видел раньше такого знака.
– Тебе известно кто это? – спросил Грант. Я покачал головой. Он сказал: – Они идут из самого тайного подземелья в арсенале, где изготовляется греческий огонь. Ты заметил, какое желтое лицо у этого парня и как поредели уже его волосы? Старики потеряли все зубы, и вся кожа у бедняг шелушится. Я бы с удовольствием потолковал с ними, но их тщательно охраняют и убивают на месте всякого, кто попытается с ними заговорить.
Запас сырья уже кончился, – продолжал немец. – Последние сосуды с этой адской смесью отнесли на стены и на корабли. Я знаю часть ингредиентов, но не все, и мне неизвестно, как их нужно смешивать. Самое удивительное, что этот огонь сам вспыхивает, как только смесь выплескивается наружу. Но это происходит не под воздействием воздуха, поскольку в сосудах, которыми обстреливают врагов катапульты, есть специальные запалы, поджигающие смесь. В ней должно содержаться много нефти, раз она плывет по воде – и вода ее не гасит. Это пламя можно сбить только песком и уксусом. Венецианские моряки утверждают, что в случае необходимости маленькие капли этой смеси можно залить мочой. Те старцы – последние люди, владеющие этой тайной, которая в течение тысячи лет передается по наследству от отца к сыну. Никому никогда не разрешалось записать ее, и раньше всем, кто работал в подземельях арсенала, отрезали языки. Если турки завтра возьмут город, то стража арсенала получит последний приказ – убить стариков, чтобы они унесли эту тайну с собой в могилу. Потому им и позволили сегодня пойти в храм – впервые за несколько десятилетий.
Грант пожал плечами и вздохнул:
– Много секретов умрет вместе с этим городом… Много бесценных научных познаний… И все это обратится в прах. Иоанн Ангел, нет ничего более омерзительного, чем война. Я говорю это сейчас, после того, как уничтожил девятнадцать турецких подкопов и употребил все свое искусство, чтобы помочь императорским мастерам придумывать механизмы для убийства турок.
– Не будем терять надежды, – пробормотал я, хотя отлично знал: надеяться нам уже не на что.
Немец сплюнул и проговорил с горечью:
– Моя единственная надежда – это место на венецианском корабле, в том случае, если мне в последний момент удастся добраться до порта. Других надежд у меня нет. – Грант тихо рассмеялся, нахмурил почерневший лоб и добавил: – Если бы я был более решительным человеком, то сразу после падения города кинулся бы с мечом в руке в библиотеку, очистил бы ее от рукописей, которые мне хочется иметь, и взял бы их с собой на судно. Но ничего такого я не сделаю, ибо я – немец и воспитан в уважении к закону и порядку. Если бы я был итальянцем, то, может, и сумел бы так поступить, поскольку итальянцы свободнее и разумнее нас, жителей севера. И потому я презираю самого себя.
Я сказал:
– Мне жаль тебя, Иоганн Грант. Твоя сумасшедшая страсть извела тебя. Неужели даже святой молебен не смог сегодня вечером внести успокоения в твою смятенную душу?
– Нет, – ответил немец. – Ничто, кроме познания, не может успокоить моей души. Лишь в науке человек обретает свободу.
А когда мы расставались, Гран обнял меня и проговорил:
– Ты не самонадеян и никому не навязываешь своих взглядов, поэтому я любил тебя, Жан Анж.
Когда мы холодной ночью приблизились к воротам святого Романа, в нос нам ударила жуткая вонь разлагающихся трупов, которую люди, постоянно пребывающие на стене, почти перестали замечать.
Анну Нотар охватила дрожь, но, когда мы спешились, Джустиниани произнес:
– Отдохните, дети мои. Вздремните немного, пока есть время. Часа два, а то и три будет тихо. Я обойду посты – и тоже прилягу. Проведу эту безгрешную ночь один на один со своей чистой совестью. Меня обманули, но по милости Господней, а не по собственному благородству мне самому, слава Богу, не пришлось никого обманывать.
И добавил:
– Позже, когда все займут свои места, чтобы защищать то, что осталось от внешней стены, калитки будут заперты, а ключи переданы императору. Так мы решили. Если все будут знать об этом, никто не поддастся искушению спастись бегством. Люди, обороняющие внешнюю стену, должны либо остановить турок, либо пасть в бою. Потому мы сегодня причастились и проведем ночь в целомудрии.
Анна Нотар спросила:
– А где мое место?
Джустиниани ласково рассмеялся:
– Думаю, тебе придется удовлетвориться большой стеной. Мы на передовой будем слишком заняты, чтобы опекать тебя. Откровенно говоря, ты нам будешь только мешать.
– Иди к Керкопорте, – быстро сказал я. – Там ты будешь среди своих земляков, между братьями Гуаччарди и венецианцами, и в крайнем случае сможешь укрыться во Влахернском дворце. Если погибнешь – значит, на то воля Божья, но не будет грехом, если ты проникнешь на какой-нибудь латинский корабль. Тогда мы будем спокойны за тебя.
Услышав мои слова, Анна стала белее мела и с такой силой вцепилась мне в плечо, что я испугался и спросил:
– Что с тобой? Тебе нехорошо?
Женщина прошептала:
– Почему ты заговорил именно о Керкопорте? Что ты имел в виду?
– Лишь то, что сказал, – ответил я, хоть это была и не вся правда. – Что с тобой случилось?
Она пробормотала слабым голосом:
– Это, наверное, из-за трупного смрада… Я чуть не потеряла сознания. Я – скверный солдат и не хочу вам мешать. Пойду к Керкопорте – и мы больше не будем беспокоиться друг о друге. Но до полуночи мы ведь можем побыть вместе? Прошу тебя!
Я обрадовался, что она так охотно приняла мое предложение: у меня был один план – и я боялся, что мне придется долго уговаривать Анну. Когда начнется штурм, у Керкопорты будет безопаснее всего, – а мне вовсе не хотелось, чтобы Анне пришлось спасаться от быстрых, как молнии, мечей янычаров.
Сейчас она задремала, но как я могу спать, когда в последний раз наслаждаюсь ее близостью? Все это время я писал… Даже сюда долетает издали глухой гул: тысячи турок копошатся в своем лагере, сколачивая штурмовые лестницы и готовя для лучников груды стрел.
Скоро наступит полночь и придет Мануил, чтобы забрать мои бумаги. Я пишу быстро. Недаром два года был писцом при Соборе. Джустиниани уже опустошил свой сундучок и сжег документы, которые не должны попасть в руки турок. Из большой трубы на крыше Влахернского дворца тоже поднимается столб дыма, и обгоревшие клочки бумаги кружатся на ветру. А ветер – северный. Это может означать спасение для сотен латинян.
Более сорока юношей из Перы явилось сегодня к Джустиниани, чтобы сражаться вместе со своими земляками.
Честь не позволила этим молодым людям отсиживаться в безопасной Пере, хоть подеста дал султану запугать себя и объявил, что каждому обитателю Перы, который нарушит нейтралитет, грозит смертная казнь. Он велел запереть городские ворота, но юноши перелезли через береговую стену, а стражники закрыли на это глаза и сделали вид, что не слышат скрипа весел в уключинах лодок.
Этой ночью ни один человек не таит зла на ближнего своего, все грехи прощены, и люди позволяют друг другу поступать гак, как каждому подсказывает совесть. Если кто-то платит бешеные деньги венецианскому капитану за место на корабле, решив спастись бегством, – это его дело. Если кто-то в последний момент ускользнет со стены и спрячется в городе – будет отвечать за это лишь перед самим собой. Дезертиров уже не ловят, так как их немного. Их просто неправдоподобно мало. А сколько калек, стариков и десятилетних мальчишек пришло в течение дня на стены, чтобы умереть за свой город!
Это ночь греков. Я видел их глаза, в которых затаилась многовековая печаль. Над городом плывут скорбные звуки. Колокола звонят по последнему Риму.
Скоро придет Мануил. Он – из тех, кто всегда выживает.
29 мая 1453 года.

Алео хе полис.
Город пал.
Этот крик будет звучать, пока стоит мир. И если через несколько веков мне суждено вновь появиться на свет, слова эти будут наполнять ужасом мое сердце и волосы на моей голове будут шевелиться от страха. Я буду помнить и узнавать эти слова, даже если забуду все остальное и душа моя станет подобна восковой табличке, с которой стерты все прежние письмена.
Алео хе полис.
Но я все еще жив. Значит, так и должно было случиться. Мне предстоит испить до дна и эту последнюю чашу – и увидеть, как на моих глазах погибнет мой город и мой народ. И вот я пишу дальше. Но чтобы правдиво рассказать обо всем, мне нужно обмакнуть перо в кровь и окрасить ею каждую букву. У меня не было недостатка в этих страшных чернилах. Сгустившейся клейкой массой кровь медленно ползет по водостокам. Кровь все еще струится из ран умирающих, разливаясь горячими лужами. На главной улице, возле Ипподрома и вокруг базилики лежит столько трупов, что там невозможно пройти, не наступив на мертвое тело.
Снова ночь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32