А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Отец ее работает директором мелькомбината.
Обратно я не шел, а летел. Хотелось петь, плясать, обнимать, целовать прохожих. Впереди меня катился малыш, слегка отставший от матери. Я подбросил его высоко в воздух и расцеловал.
— Ты понимаешь, братишка, я сегодня видел Фариду!
Но где ему понять!..
В райотделе творилось нечто невообразимое. Кто-то куда-то несся, сломя голову, надрывались телефоны. Дорогу мне загородила секретарша.
— Товарищ Кузыев, — сказала она, — Адыл Аббасов бежал из тюрьмы.
— Вот и хорошо! — воскликнул я, не в силах вникнуть в суть этого сообщения.
— Да вы в своем уме?! Я говорю, бежал главарь шайки Адыл Аббасов!
— Можете меня поздравить, — протянул я руку Лиляхон.
— Вы его поймали?
— Фарида сегодня приходила ко мне!
Секретарша несколько минут молча смотрела на меня, потом, бросив: «Не зря, видно, он попал в сумасшедший дом!» — повернулась и ушла. Я смотрел ей вслед и все еще бессмысленно и радостно улыбался, как пьяный. Да, я в самом деле был пьян. Пьян от любви.
Совещание мечтателей
Дознание по делу шайки Адыла Аббасова вел майор Халиков. Он прославился на всю область тем, что с давних пор вел самые запутанные, сложные дела, играючи справлялся с самыми отъявленными рецидивистами, слыл справедливым и твердым. Про него говорили так: «Лучше в руки Халикова не попадать, а коли попал, то знай, что все равно вину признаешь.» И вот Адыл-баттал, при всем при этом, как видите, сумел выскользнуть из его рук.
Вот как все произошло. Халиков вел допрос Аббасова, своими каверзными, глубоко продуманными вопросами загнал преступника в угол — тому оставалось лишь «расколоться». Вдруг открылась дверь и кто-то позвал Халикова к телефону: «Товарищ майор, вам звонят из райисполкома». «Пусть перезвонят сюда», — ответил майор. «Я так и сказал, а на меня наорали. Идите разберитесь сами». Следователю пришлось запереть Аббасова в кабинете и идти к телефону. Здесь он безтолку проговорил минут десять с каким-то типом, который под конец крикнул: «Если вы не выполните плана по сдаче шерсти, будете отвечать головой!» и повесил трубку. После этого нелепого разговора Халиков тотчас позвонил секретарю председателя райисполкома и спросил, кем работает у них Равшанов. «Такой человек у нас вообще не работает!» — был ответ. Сердце Халикова сжалось в предчувствии беды, и он кинулся в кабинет. А беда, действительно, произошла. Преступник ушел через окно, оставив на столе следователя записку: «Бог даст, тебя с Атаджановым вместе сам провожу в могилу».
Тотчас на ноги была поднята вся милиция, по республике объявлен розыск преступника, разосланы фотографии…
Сегодня в десять утра должно было состояться совещание по обсуждению и утверждению месячного и квартального планов нашего райотдела. Объявление, вывешенное в коридоре, предупреждало об этом вот уже три дня; но я думал, что ввиду чрезвычайных обстоятельств его отменят. Нет, люди начали собираться, и объявление продолжало висеть. Вид у нас у всех был неважный. И понятно: каждый считал себя в какой-то мере виновным в случившемся. Разговаривали между собой шепотом, в основном, конечно, об Адыле Аббасове.
— Да-а, не зря, оказывается, прозвали его Адылом-хитрецом.
— Я с самого начала предчувствовал нехорошее…
— Выходит, не всех взяли, у него есть еще сообщники на воле?
— Возможно, возможно…
— Но надо отдать им должное: лихо отработали план побега!
— Ничего, все равно попадется.
— Придется товарищу Кузыеву еще раз показать себя.
— Во всяком случае, это большое пятно на нашей совести.
— Не причастен ли к побегу сам Халиков?
— Вы в своем уме? Халиков — кристально чистый человек. Пистолет приставь к виску — на такое не пойдет.
— Вы правы, мне очень жаль его…
— Как бы не отстранили от работы…
Такие разговоры шли между двадцатью шестью работниками милиции, и каждый из них нет-нет да кидал украдкой взгляд на виновника ЧП — майора Халикова. Он сидел в сторонке, обхватив обеими руками голову, не поднимая глаз. Мне было очень жаль его, хотел подойти и сказать: «Не переживайте, я вам помогу выпутаться из этой истории. Если хотите, сегодня же поймаем его». Но вспомнил, как он недавно обозвал меня бессовестным, и молча отвернулся. Подойдешь с добром, еще какую-нибудь резкость скажет.
Совещание открыла Каромат Хашимова. Выбрали в президиум Салимджана-ака, Хашимову, участкового Сурата-ака и командира пожарников Самада-ака Кадырова, человека веселого, добродушного и настолько влюбленного в свое дело, что готов говорить о правилах пожарной безопасности с утра до вечера.
Сурата-ака назначили председателем. Утвердив повестку дня, он предоставил слово капитану Хашимовой. Наша Каромат-опа, по-моему, очень соскучилась по такому большому собранию, как сегодняшнее: она по привычке начала свою речь не спеша, издали, примерно с тех времен, когда не было на свете ни меня, ни моего папы. Однако быстро спохватилась и перешла к делу; а дело-то, оказывается, было важнее важного. Я думал, она будет говорить только о ЧП, но наш умница-парторг поставила вопрос куда шире.
— Мы еще зачастую сторонимся помощи широкой общественности; думаем, коли допустим к делу общественников, они могут все дело нам испортить. В итоге сами же остаемся в накладе, — сказала Каромат-апа. — Планы составлены из рук вон плохо. Мы мало обращаем внимания на воспитательно-профилактическую работу среди населения, не принимаем никаких мер в отношении пропаганды основ законодательства, чтобы пресечь на корню возможные преступления. В общем, товарищи, я хочу сказать, мы слишком высокого мнения о себе, о своих возможностях, тогда как сами оторваны от общественности, лишены своих главных помощников. В общем, товарищи, мы плохо выполняем указания партии и правительства о коренной перестройке своей работы…
Каромат-опа отпила из стакана воды, откашлялась и вдруг… начала критиковать меня!
— Вот, например, возьмем отдел БХСС! Мы возлагали большие надежды на товарища Кузыева, назначая его начальником отдела. Но представленный им план заставил меня призадуматься. Это нечто такое… воздушное, призрачное, что ли, далекое от жизни. В районе у нас для отдела товарища Кузыева предостаточно работы, а он решил еще подзаняться объектами соседнего района: кунжутным заводом, кондитерской фабрикой, трикотажной фирмой. Но ведь всем же известно, товарищи, что эти предприятия — не наши объекты!
В зале, несмотря на общее подавленное настроение, поднялся смех. И громче всех, как мне показалось, смеялся Халиков. Сам я, конечно, выглядел дольно глупо. Опять оплошал… Как было дело? А вот как. Сколько вчера ни бился над этими планами, так ничего путного и не придумал. Обратиться к полковнику, честно, как-то постеснялся. Да и занят был он очень. Тогда я раздобыл план завотделом БХСС соседнего района Машраба-ака Назарова и списал себе кое-что. Надо бы изменить названия предприятий, да выскочило из головы… И вот — результат.
— Товарищ Кузыев, почему вы составили такой план? — прямо обратилась ко мне Хашимова. Я поднялся с места. Все обернулись ко мне. Кто-то смеялся, точно радуясь моему промаху, кто-то качал головой, будто сожалея. Что делать? Признаться во всем или попытаться как-нибудь отвертеться? Хотя, по опыту знаю, в такой момент признаешься — все равно плохо, не признаешься, «уважительную причину» сочинишь — к чему-нибудь другому прицепятся.
— Гм… Мы собирались провести взаимопроверочные мероприятия с товарищем Назаровым, — сказал я как можно туманнее.
Зал опять грохнул смехом. Мне ничего другого не оставалось, как самому тоже засмеяться.
— Что же вы не научили своего ученика хотя бы планы составлять? — выкрикнул с места Халиков ядовитым тоном. Салимджан-ака хотел что-то ответить, потом, видно, раздумал и промолчал.
Однако не прошло и пяти минут, как пришла моя очередь смеяться вместе с другими над Халиковым. Я-то не знал, как составляются эти бумаги, потому, как новичок в школе, сдул у другого; а майор все ведь знает, а сдул сам у себя. Когда капитан Хашимова сравнила его планы за пять лет, зал хохотал, точно в цирке. Халиков оказался в этом деле даже ленивее меня; я-то труд положил, пока раздобыл чужой план, а он лишь менял месяцы и кварталы, а все остальное — копировал. От стыда Халиков спрятал лицо между ладонями.
Каромат-опа доложила, что, в целях широкого привлечения представителей общественности к работе милиции, полковником Атаджановым и ею составлена анкета.
— Я бы попросила председателя собрания ознакомить присутствующих с анкетой.
Каромат-опа села. Сурат-ака начал читать анкету нараспев, как собственные стихи, с чувством и толком.

Анкета
1. Ф. И. О.
2. Специальность.
3. Место работы.
4. Возраст.
5. Образование.
6. Довольны ли Вы работой районного отделения милиции?
7. Какие, по-вашему, следует принять меры в целях улучшения работы органов милиции?
8. Какую помощь Вы хотели бы оказать милиции в искоренении преступности и случаев нарушения общественного порядка?
9. Кто, Вы считаете, сможет оказывать действенную поддержку милиции на общественных началах?
10. Какие, по Вашему мнению, следует принять меры для устранения недостатков, встречающихся в сети торговли и общественного питания?
Ну и так далее. Сейчас я устал, поэтому решил не перечислять до конца все вопросы анкеты; постараюсь восполнить этот пробел в будущем, при случае. Однако хочу подчеркнуть: анкета послужила причиной резкой стычки между Халиковым и Салимджаном-ака. Майор попросил слова, вышел на трибуну и бросил следующее обвинение:
— Вот тут предлагали обсудить нашу работу среди широких масс народа. Удивляюсь! Такое может предложить только безответственная личность. Уверен, что эту мысль подсказал товарищ Атаджанов! Мы — карательный орган и только мы имеем право…
— …Сидеть и восхвалять самих себя: ох, какие мы хорошие, ах, какие мы доблестные?! — перебил его Салимджан-ака. — Народ — отдельно, мы — отдельно, так, что ли? Но для кого же мы ночей не спим?
— Оно и видно! — крикнул Халиков. — Нет чтобы работать, засучив рукава, а вы затеваете бумажную волынку!
— Все это делается в полной согласованности с партийными органами, — спокойно ответил полковник вместо того, чтобы грохнуть кулаком по столу и сказать крепкое словцо. Он только добавил: — До чего ж ты ядовит стал, Халиков, просто диву даюсь…
Майор, по-видимому, решил, что Атаджанов спасовал перед ним. Он выпил стакан воды и начал ораторствовать, рубя воздух рукой.
— Народ — это значит масса разных людей; как им можно доверять?! Враги, конечно, постараются воспользоваться возможностью очернить нас с помощью нашей же анкеты. А иные подонки постараются влезть в наши ряды под видом помощников и развалить работу. Милиция — это святая святых, не каждый имеет право входить в нее.
Халиков хотел налить себе воды, но графин оказался пуст. Тогда майор махнул рукой, сошел с трибуны и направился к своему месту, размахивая графином, который прихватил с собой по рассеянности.
— Надо кончать с бесконечными собраниями, всякими там анкетами и переходить к практическим делам! — выкрикнул он по пути.
На трибуну вышел начальник пожарной команды Самад-ака Кадыров. Не зная, с чего начать, он вынул из кармана огромный носовой платок, вытер толстую шею, красное добродушное лицо. Потом покачал головой, широко улыбнулся.
— Друзья, — начал он наконец, — вот вы меня знаете: вид у меня, точно вчера приехал с курорта. Я здоров, в меру упитан, как говорит герой одного мультфильма, весел, бодр. И все почему? Потому, что я и мои ребята почти ничего не делаем. (Смех в зале.) Верно, верно, пока мы примчимся на пожар, народ, глядишь, уже потушил его. Ибо что ни махалля, что ни дом — везде нами организованы добровольные пожарные дружины. Вот что значит — народ. А кто с народом, тот всегда бодр, весел и здоров. Да-а, братцы, великая это сила — народ, он может и поджечь, и потушить. Нельзя не направлять, не пользоваться этой силой, товарищи, это просто грешно… Вот тогда, товарищ Халиков, быть может, и ты бы малость поправился, на человека стал похож. Ты погляди на себя: бледно-желтый, как цветок, выросший в горшке. Поменьше яда, разгладь складки на лбу, постарайся опереться на людей! Вот тогда и плова будешь уничтожать целые блюда, и для шахмат время найдется. (Аплодисменты.)… Товарищи, вот мое предложение: эту анкету следует как можно быстрее распространить среди населения. И еще одно я хочу сказать. Это уже моя жалоба, так сказать. Недавно мы проводили состязания среди добровольных пожарных дружин района. Товарищ Хашимова, где обещанные вами призы победителям? Или прикажете мне раздарить вместо них наши пожарные машины?!
Не ошибусь, если скажу, что на этом собрании все аплодисменты достались Самаду-ака. Сходя с трибуны, он раскланялся, точно артист эстрады, потом крикнул Халикову:
— Послушай, дружище, разгладь морщины и улыбнись малость, ведь никто тут не украл у тебя сноп клевера!
Собрание длилось до трех часов дня. Докладчики один за другим поднимались на трибуну, и каждый второй опровергал первого, в общем, бой был — аж перья летели. Когда осушили семь графинов воды, решили ставить вопрос на голосование. За распространение анкеты проголосовали девятнадцать человек, против — семь. Халиков стал сине-зеленым, как помидор после первых заморозков.
Одиннадцать тысяч помощников
Таким образом, дело закипело вовсю. На тридцать тысяч анкет мы получили четырнадцать тысяч ответов и письма продолжают поступать по триста-четыреста штук в день. Читать их, раскладывать по содержанию в разные ящики поручили шести учителям, изъявившим желание помогать нам. Специально изготовили тринадцать ящиков с надписями: «Предложения», «Критика», «Благодарности», «Жалобы» и так далее.
Поступили письма от продавцов и работников общепита с благодарностями милиции. Некий директор склада стройматериалов прислал любовное стихотворение, посвященное начальнику милиции и завотделом БХСС; правда, в конце он сделал приписку, в которой просил сократить число проверок и ревизий. Все продавцы двадцать четвертого мясного магазина поклялись записаться в дружинники. В конце письма они предлагали ввести в торговлю мясом новшество: не делить говядину и баранину на сорта, а продавать гуртом. Видать, они это «рацпредложение» давно внедрили и хотели, чтобы мы выдали патент на это их «изобретение». Еще они просили провести среди покупателей разъяснительную работу, убедить, что мясо в этом году уродилось очень костистое и жилистое. Воспитательница детского сада предложила упечь в тюрьму каждого выпивающего мужчину. Один гражданин клятвенно обещал никогда не нарушать общественного порядка, если мы сумеем немножко укоротить язык его жене.
Среди таких нелепых корреспонденции попадалось и много деловых, очень даже серьезных. Например, рабочие вагоноремонтного депо писали: «Мы совершенно недовольны методами борьбы с пьянством и алкоголизмом. Какой толк в том, что вы привозите пьянгчугу, валяющегося в грязи, подобно свинье, в вытрезвитель, отмываете под душем, укладываете в чистую постель, как дорогого гостя?! Да мы и сами виноваты — у себя на работе не прищемляем их как следует. Таких людей надо сажать на осла задом наперед, обвешать пустыми бутылками и, пригнав на самую многолюдную городскую площадь, позорить всенародно…» Работницы шелкоткацкой артели предложили избирать дружинников на общих собраниях предприятий, в махаллинских советах на определенный срок и регулярно заслушивать их отчеты.
Поток таких хороших и подобных им писем не убывал, а увеличивался. Зря я, кажется, беспокоился, что Салимджан-ака стареет, сдает понемногу. Силам и энергии его мог позавидовать любой молодой человек. Бывало, он работал по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки. Целыми днями знакомился с почтой, распределял корреспонденции по отделам, выспрашивал мнения сотрудников, а Лиляхон заставил вести в особой книге запись самых ценных предложений. Дней десять вообще не являлся домой, спал на диване в своем кабинете, ужинал и завтракал с дежурными, массу дел провернул. Например, при шести отделах управления было создано двадцать четыре общественных отдела; кандидатуры их руководителей утвердил райисполком. Начали работать группы активистов по борьбе с нарушителями порядка в общественных местах, автоинспекции, группы по выявлению малолетних правонарушителей и воспитанию подростков, ломающих телефоны-автоматы, автоматы газированной воды…
Лиляхон поймала меня в коридоре и сказала, что Салимджан-ака просил зайти к нему. Я поспешил в кабинет. Полковник по-прежнему сидел за письмами, кое-какие строки подчеркивал красным карандашом.
— А, Хашимджан, заходи, заходи. Как твои дела? — поднял он голову.
— Плохи дела, — отозвался я, садясь на диван.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28