А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Кривин Феликс Давидович
Еду в Самарканд
Феликс Кривин
Еду в Самарканд
ИЗ РИЖСКОГО БЛОКНОТА
ВОЗРАСТ ГОРОДА
Возраст города обычно определяется по тому, когда город впервые упоминается.
Прекрасное средство скрыть свой истинный возраст.
Допустим, я живу и нигде не упоминаюсь. А вы все время упоминаетесь: в разговорах, на собраниях, на страницах газет и журналов. И вот вы на глазах стареете, а я еще и не начинал жить.
Так бывает у городов и поэтов. Поэта тоже считают молодым и даже начинающим, пока он не начнет упоминаться.
МАЛЬЧИШКА С УЛИЦЫ АМАТУ
На крыше дома по улице Амату босоногий мальчишка читает книгу, в которой ничего не написано.
Он любитель. Он с улицы Амату. Амату как раз и означает: Любительская.
Этот мальчишка большой любитель сидеть на крыше. Он любитель дождя и снега, ветра и холода. В самый сильный мороз его не затянешь под крышу. Потому что он любитель сидеть на крыше. И читать книгу, в которой ничего не написано.
Конечно, легче читать, когда что-то написано...
Мальчишка с улицы Амату озадаченно чешет в затылке.
Не каждый так сумеет: сидеть, беспечно закинув ногу за ногу, на самом краешке крыши, чесать в затылке и читать книгу, в которой ну буквально ничего не написано.
А он читает. Уже много лет. Черный кот на соседней улице, большой любитель стоять на крыше, изготовясь к прыжку, уже много лет собирается прыгнуть на крышу филармонии. Обычно котам безразлично, на какой крыше давать концерт, а этому непременно нужно прыгнуть на крышу филармонии. Сколько лет уже прыгает - и никак не прыгнет.
А мальчишка читает. Тоже уже много лет. За это время сколько мальчишек на его улице выросло. А он все читает. И не может от книжки оторваться.
Сведущие люди говорят: пусть бы попробовал оторваться, он же к ней прикреплен по замыслу архитектора. Он потому и не падает, что держится за книжку.
Верно сказано. И не только сказано, но и написано. Среди многих написанных мыслей это очень важная мысль.
А вот среди ненаписанных... Ведь мальчишка с улицы Амату читает книжку, в которой ничего не написано. А самые интересные книги - это те, в которых ничего не написано... Вот почему он не может от нее оторваться.
ПОД ОХРАНОЙ СТАРОСТИ
На доме, которому семьсот лет, установлен аппарат для вызова милиции, хотя в таком возрасте не милицию - неотложку вызывать.
Впрочем, дом выглядит хорошо. Он охраняется государством.
Дома охраняет их старость - в отличие от людей. Проживи каких-нибудь триста лет, и тебе уже не дадут развалиться.
Может, и нас охраняла бы старость, если б мы прожили триста лет? Только бы прожить триста лет, а там уже нас подкрасят, подштукатурят, подреставрируют... Так будем выглядеть - куда молодым!
НЕ ДОЖИВШИЕ ДО СТАРОСТИ
Большинство домов Старой Риги погибло на войне. То на одной, то на другой войне. У домов слишком долгая жизнь, чтобы они могли умирать своей смертью. У человека жизнь короткая, и то он успевает погибнуть на войне.
Разрушительная сила времени не поспевает за разрушительной силой человека. Только на последней войне погибло больше домов, чем за предшествующих несколько столетий. И хотя человек по-прежнему бессилен перед временем, но теперь уже и время бессильно перед человеком...
КРЕСТОВАЯ ГАЛЕРЕЯ
Причины и следствия редко появляются вместе. Когда появляется причина, следствия еще нет, оно где-то прячется и не спешит открываться. А появится следствие - причина куда-то делась. И тогда начинают ее искать.
В Крестовой галерее Домского собора существуют рядом причины и следствия. Они расположены в своей обычной последовательности: пушка могильная плита, пушка - могильная плита...
Вход бесплатный для всех желающих.
САЛАСПИЛС
Знак у входа на территорию мемориала Саласпилс: вход собакам запрещен. Собаки здесь плохо себя зарекомендовали.
Бывший узник лагеря Саласпилс рассказывает о Курте Краузе и его собаке Ральфе, которые вместе травили людей. Мы привыкли, что собака - друг человека, но это неточно сказано. Собака - друг хозяина, своего непосредственного начальства. Для собаки, как ни для кого другого, подходит пословица: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.
На месте, которое считается могилой детей, на месте детского барака, под кустами цветов рассыпаны игрушки и сладости, которые приносят мертвым живые дети. И среди игрушек - собачка, друг маленького человека, она пришла сюда, нарушив запрет, чтобы попросить прощение от всего собачьего рода.
Когда умирают дети, человечество старится.
Как же состарили человечество годы фашизма!
СТАРЫЕ ДОМА
Старые дома... Какая у них красивая старость! У некоторых старость это, в сущности, молодость, потому что настоящая их старость разрушена войной.
Разрушена, а потом отстроена. В этом преимущество зданий перед людьми: их можно отстроить.
Я смотрю на старые здания. Жизнь невозможна без стариков. Без стариков и детей - поэтому на всех войнах самым большим преступлением считалось уничтожение стариков и детей. Так же, как дети необходимы жизни в начале, старики ей необходимы в конце, иначе жизнь будет жестоко и грубо оборвана. Новый город построить можно, однако жить в нем можно лишь при условии, что существуют на земле старые города. Старые дома. Ни один город, ни один дом, ни один человек на земле не начало, все они - продолжение.
ГОРОДСКАЯ СТЕНА
С веками рижская городская стена обросла домами, как дерево грибами: каждый старался использовать ее, общественную, как свою, чтобы сэкономить на строительстве дома. Ведь еще в глубокой древности было известно: если использовать общественное как свое, можно сэкономить, а то и заработать на строительстве.
Так и случилось, что городская стена исчезла из поля зрения не только внешних врагов, но и собственных жителей. Облепили ее домики с двух сторон, и если прежде она окружала мирную жизнь, то теперь мирная жизнь ее окружает.
Да, если мирная жизнь пойдет в наступление, никакая крепость не устоит...
Так говорят оптимисты.
А пессимисты сетуют, что жизнь наша мирная из обломков войны, никак ее не удается построить из мирного материала.
НОВЫЕ ДОМА
У домов тоже акселерация: старики приземистые, а дети вымахали под самые небеса. Высокие, статные, только очень уж друг на друга похожи. Видно, потому, что у них общие родители: общие строители, общие проекты. Ну, если не общие, то находящиеся в самом близком родстве: одному дому отец, а другому родной дядя.
Дети похожи, как братья, пускай и двоюродные. Но их это не смущает: главное, чтоб внутри было удобно. Не внешние украшения, а санузел, ванная с горячей водой. А там - неважно, как на тебя снаружи посмотрят.
Рационалистическое поколение. Старики - те были другими. Им хотелось радовать глаз. Чтоб не только радоваться самим, но чтоб и другие, глядя на них, радовались.
ПОРОХОВАЯ БАШНЯ
Чугунные ядра, застрявшие в ней, - следы бурно проведенной молодости.
Многие тогда хотели ее разрушить. Молодые были, горячие... Да и она тоже... Ее и сейчас называют Пороховой, а тогда... Был порох в пороховницах. Казалось, от одного прикосновения на воздух взлетишь.
С тех пор поутихли страсти, и ядра, пытавшиеся ее разрушить, теперь оберегают ее от разрушения. Сидят в ее стенах, как мирные, домашние кирпичи.
Мудрость приходит с годами и даже с веками. И тогда начинаешь понимать, что главное в жизни - не разрушение...
Только бы не взлететь на воздух, пока начнешь это понимать...
ПРОЩАНИЕ
Рижский накопитель - последнее наше место на рижской земле. Здесь собирают нас, чтобы всех вместе доставить к самолету.
Он, накопитель, прижался к земле, заваленный чемоданами, и смотрит, как самолеты взмывают в небо...
Детский взгляд на мир.
Ребенок смотрит снизу вверх и потому видит мир на фоне неба. А может, только так и нужно смотреть?
Рижский накопитель так ничего и не накопил, все, что ему удается накопить на земле, он тут же отдает небу. Так он отдал и нас - и вот мы летим.
Мы летим. Мы неотделимы от нашего пути и составляем с ним единую величину, выраженную в пассажиро-километрах. Так нас будут именовать в отчетах, нисколько не интересуясь, где пассажир, а где километр...
Нас не отделить от нашего пути. Каждый человек - единица, помноженная на пройденное, на совершенное...
Рига очень большая: она в десять раз больше Ужгорода.
Рига очень маленькая: она в десять раз меньше Москвы.
Слава богу, все относительно - и великость, и малость...
Это ободрение малым и предупреждение большим.
1983
ПРОГУЛКИ ПО ТАЛЛИНУ
Люхике-Ялг и сама не понимает, улица она или лестница. Во всяком случае, она не нога. Люхике-Ялг, Короткая Нога, это просто ее название.
Название улицы. Но почему же она вся в ступеньках? Девяносто пять метров одних ступенек - для улицы не расстояние, но для лестницы довольно прилично.
И вот еще чего Люхике не может понять: поднимается она или опускается? Иногда ей кажется, что она поднимается, и тогда у нее захватывает дух... или это она опускается? Ведь и у тех, кто опускается, тоже нередко захватывает дух...
Ровные улицы не знают сомнений. Вот Пикк-Ялг, Длинная Нога, - ведь она по-прежнему считает, что она длинная, потому что в ней 270 метров. Шутите, не те времена!
Слыхали про улицу Пирита? Три с половиной километра. Улица Кадака пять. А Нарвское шоссе и вовсе четырнадцать километров.
Но Пикк-Ялг не сомневается, что она по-прежнему длинная. Потому что ее так называют. В жизни очень важно, как тебя называют. Люхике-Ялг называют Короткой, значит, она короткая.
Однако это ее не смущает. Ее смущает главный вопрос каждой лестницы: не опускается ли она, когда поднимается, и поднимается ли, когда опускается?
На этот главный, самый главный вопрос по-прежнему нет ответа.
Если идти по улицам Таллина, можно дойти до Петрозаводска. Или до Минска. Или дойти до Ленинграда и вернуться назад. В Таллине полторы тысячи улиц, и если их сложить в одну улицу, они далеко отсюда уйдут. На семьсот километров уйдут.
Но улицы кружат по Таллину и никуда не уходят. И мы с ними кружимся и не хотим уходить. И только к вечеру возвращаемся на приморскую улочку Тууле Тее...
Тууле Тее - Дорога Ветров, а в ней не будет и сотни метров. На ней-то, узкой, кривой и куцей, двум легким вздохам не разминуться. Но дуют ветры в Тууле Тее, будто мальчишки в тонкую трубку, и выдувают простор над нею, радужный шарик, легкий и хрупкий.
Кажется, только дунь посильнее в трубочку эту - Тууле Тее - и разлетятся в пенные клочья синее небо, звездные ночи, воды залива, древние стены, тихие травы в отблесках солнца... Та, что богиней вышла из пены, снова - навеки - в пену вернется...
Все засыпает перед рассветом, и, притулившись у нас под боком, Тууле Тее, Дорога Ветров, в эти минуты Дорога Вздохов.
Человек бывает одинок в самом людном городе. Даже в метро в часы пик он может чувствовать себя одиноким.
Домам это не грозит. Им достаточно, чтобы просто кто-то был рядом. Несколько домов - и уже улица. Несколько улиц - и уже город.
И еще одно отличие: дома-старики пользуются большим уважением и даже успехом, чем молодежь. Вокруг них всегда много народа. И выглядят они зачастую лучше, и даже чувствуют себя лучше, благодаря заботливому уходу и реставрациям...
"Три сестры" на улице Пикк. Три старушки-избушки. Три бабенки-избенки. Каждая о четырех этажах.
О возрасте не спрашивайте: на троих полторы тысячи лет. Как начнут делить, каждая норовит побольше отдать, поменьше себе оставить. Особенно старшая. Хотя вообще-то она скуповата: окна только на первом этаже, а на остальных люки, товарные люки, чтоб побольше товара принять.
Пожелтеешь от такой жизни. Оттого она и желтая, как осенний лист, - не вспомнишь уже, какой осени: все они слились в одну осень.
Средняя поскромней живет: у нее люки только на третьем этаже. Но зато она самая толстая. Потому что и в мир глядит, и о своей пользе не забывает.
А вот меньшая - самая тоненькая. Люков нет, товара нет, одни окна, в мир вытаращенные. Ей бы только по сторонам глядеть своими окнищами: сама тоненькая, а они вон какие большие!
Не они ли, окнища эти, высмотрели "Трех братьев", таких же древних и реставрированных, - да не здесь, в Таллине, а в далеком городе Риге? Стоят "Три брата", прислонились друг к другу, чтоб не упасть, никак на троих полторы тысячи лет не разделят.
Вот почему старушки-избушки выглядят, как бабенки-избенки: они берегут себя. Для "Трех братьев" себя берегут. Полторы тысячи да полторы тысячи... Сколько ж это золотых свадеб можно сыграть!
В Эстонии многое охраняется государством. Лесные массивы, парки, болота, даже камни - огромные валуны, удивляющие своей величиной путешественников. И в первую очередь - памятники архитектуры.
Таллин не так уж стар, просто он сумел сохранить свою старость. Другие и молодость не хранят, другим наплевать - что старость, что молодость, была бы крыша над головой. У таких все рушится, и будь им хоть три тысячи лет, ничего от этих лет у них не сохранится.
А в Таллине все сохраняется, в нем что ни камень, то памятник.
Хотя для того, чтобы стать памятником, необязательно быть камнем.
Две лошадки, которые катают детей по улицам Старого Таллина, тоже, в сущности, памятники старины, хотя они вовсе не старые, даже скорей молодые.
Они-то молодые, но род их лошадиный давно устарел. Он всюду вымирает, не только в Эстонии.
Лошадь не медведь, чтоб ей охраняться государством. Она домашняя, своя, а со своими не церемонятся.
Стоит у Морских ворот Толстая Маргарита, смотрит в море, словно кого-то оттуда ждет, словно кого-то там, в море, хочет увидеть.
Кого она хочет увидеть? Может быть, Длинного Германа?
Башне башню увидеть легко, для этого ей не нужно подниматься на башню. Но при этом важно, куда смотреть. А Толстая Маргарита смотрит совсем не в ту сторону. Она смотрит в море, а Длинный Герман у нее за спиной. Он на горе, в Вышгородском замке.
И вся она, Маргарита, у Германа на виду, все ее двадцать четыре метра в поперечнике, семьдесят пять метров в обхвате. И вся жизнь ее у Германа на виду.
А жизнь у нее... Было, что видеть...
То целая казарма держала Маргариту на казарменном положении. То появились уголовники - опять же, целая тюрьма. Вот так и жила Толстая Маргарита: была то казармой, то тюрьмой, и все это на виду у Длинного Германа.
Вот потому-то и смотрит в море Толстая Маргарита: чтоб не смотреть на Длинного Германа. Она-то знает, что он сзади, у нее за спиной, но делает вид, будто он где-то в море.
Так ей легче.
Оттуда, где нет его, его можно хоть ожидать, а стоит повернуться - и сразу кончится ожидание...
У домов все не как у людей.
Вот старинный дом по улице Сяде. Когда-то, в молодости, в нем была богадельня, а теперь, в старости, учебный комбинат. И выглядит дом отлично в свои шестьсот тридцать лет...
Вот он, секрет молодости в пожилые годы: закрыть свою богадельню и открыть учебный комбинат.
Представим себе Таллин без новостроек. Не только новостроек нашего, но и прошлого, девятнадцатого века. И даже позапрошлого, восемнадцатого века.
Пожалуй, мы на этом не остановимся и представим себе Таллин без новостроек семнадцатого и шестнадцатого веков.
Город строится. На календаре XV век. Но уже теперь Таллин - один из крупнейших городов Северной Европы. В нем проживает семь тысяч человек.
Но нас интересуют только трое; мастер Зейферт, мастер Мольнер и мастер Андреас.
Они живут в Таллине XV века. Возможно, встречаются:
- Добрый день, мастер Зейферт! Добрый день, мастер Андреас!
- Добрый день, мастер Мольнер! Как поживаете?
- Какой я вам мастер?
- Еще какой! Без вас, мастер Мольнер, нам бы не поздоровилось!
Мастер Зейферт - литейщик. Андреас - каменотес. А Мольнер - просто аптекарь. Зачем его называть мастером?
Его называют мастером, потому что он мастер своего дела. Он первый аптекарь той самой аптеки, в которой вы, возможно, купите лекарства через пятьсот лет.
Если бы первый аптекарь знал, какая трудная судьба ожидает тех, кто придет ему на смену! Если бы знал, что во время одной чумы первым умрет аптекарь, а во время другой чумы аптекарь останется последним спасителем, потому что врачи частью вымрут, а частью сбегут; если б знал, что один из его преемников будет всю жизнь выплачивать долги, а другой, совершенно разорившись, будет вынужден принимать фальшивые деньги, чтоб избежать наказания... Если б он знал всю эту будущую историю так, как знаем ее мы, когда она в прошлом...
Честно жить - это тоже история. Не ловчить, не ханжить - история. Не подлизываться ко времени даже в трудные времена, не искать у времени премии... Все история, все она.
Быть собой - это тоже история. С незаметной судьбой - история. Правда, жизнь у нее - посмертная, но зато над плохим и хорошим ей смеяться и плакать последнею: все ее настоящее - в прошлом.
В прошлом станет она убедительней, в прошлом станет она удивительней, чтоб грядущее ей внимало.
1 2 3 4