А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Буревой Роман

Империя - 3. Боги слепнут


 

Здесь выложена электронная книга Империя - 3. Боги слепнут автора по имени Буревой Роман. На этой вкладке сайта web-lit.net вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Буревой Роман - Империя - 3. Боги слепнут.

Размер архива с книгой Империя - 3. Боги слепнут равняется 221.82 KB

Империя - 3. Боги слепнут - Буревой Роман => скачать бесплатную электронную книгу



Империя – 3

«Боги слепнут»: АСТ, Астрель; Москва; 2005
ISBN 5-17-031791-3, 5-9725-0074-4
Аннотация
Римская армия разгромлена монголами. Император Руфин умер. Его официальный наследник Элий Деций считается погибшим. Римским императором провозглашают его сына, но младенец не может править Римом. В столице вот-вот вспыхнет бунт… И в это время секретной службе Римской империи становится известно, что цезарь Элий жив…
Роман Буревой
Боги слепнут
(Империя – 3)
Часть 1
Глава 1
Августовские игры 1975 года

"Сенат заседает ежедневно. Никогда прежде положение Империи не было столь катастрофичным. Гибель армии Руфина нельзя сравнить ни с поражением при Канна , ни с гибелью трех легионов в Тевтобургском лесу ". «Если бы император Руфин не медлил со своей армией в Антиохии, Нисибис можно было бы спасти, – это мнение сенатора Луиия Галла кажется почти бесспорным». «Вчера император Руфин пожаловал Летиции Кар титул Августы».
«Акта диурна», 17-й день до Календ сентября 1975 года
Радио в соседней комнате ожило и разразилось потоком трагических маршей.
Динамик хрипел, стараясь перекричать воду, рвущуюся из водопроводного крана. Обычное утро в многоквартирной инсуле. Подмастерье из седьмой римской центурии штукатуров собирался на работу.
«Состояние императора Руфина без изменений…» – хрипел динамик.
«Надо же, как долго он живёт», – отметила про себя Ариетта. Многие надеялись, что Руфин выживет. Но она знала, что император умрёт. Знала – и все. Откуда – неизвестно. Да и какое имеет значение, откуда приходит знание? Мы знаем, что слово «синь» обозначает бескрайность неба и простор, а «чёрный» ассоциируется с мраком и непроглядностью ночи. Разве нужно доказывать, что ночь черна, а радость – мимолётна?
Позвонила Сервилия. Чуть грустный голос, уверенный тон.
– В три часа нас ждёт Руфин. Не опаздывай. Ариетта посмотрела на старенький хронометр. Было шесть утра. Она не знала, стоит ли прощание с императором сладкого утреннего сна.
– Ты должна прийти! – Сервилия не настаивала – утверждала. И как она только вспомнила про неё, Ариетту. Сто лет не звонила, а тут…
– Я приду, – выдавила в ответ Ариетта.
С Сервилией трудно спорить, она всегда права, даже когда далека от истины.
Ариетта накрутила кольца провода на палец и стала смотреть, как раскачивается трубка. Туда-сюда. На что это похоже? На трубку, которая раскачивается. Кто может похвастаться, что походит сам на себя? Ариетта не может. Она меняется.
Не хочет меняться, но меняется.
Не год за годом, но минута за минутой. Минуту назад ей хотелось написать пару строк, банальных, но очень милых. Но минута прошла, и Ариетта выбросила листок в корзинку и смотрит, как он сиротливо лежит на дне – маленький серый комочек, весь в изломах граней.
Ей нравится сообщать знакомым, что она – поэтесса. То есть пишет стихи. У неё вышла книжка тиражом в двести экземпляров. Если зайти в книжный магазин на Священной дороге «Зефир», то можно увидеть на витрине изрядно замусоленный экземпляр.
Ариетта бросила трубку и взяла пустую страницу. Хотела написать что-то весёлое, но почему-то написала «тоска». Тоска – слишком истёртое слово, чтобы начать с него стихотворение. В мире слишком много тоски. Дома – тоска, трава – тоска, и лица человеческие тоже, почти как дома и трава. Но Ариетта не стала бросать листок в урну. Одно слово ещё не означает провал, из него может что-то вылупиться.
Император Руфин умирает. В три часа дня Ариетта в числе избранных приглашена с ним проститься, император что-то собирается сказать миру. День до трех часов утратил смысл, скомкан ожиданием, как листочек с неудачной фразой. Сооружение причёски, умывание, даже завтрак нельзя растягивать так долго, чтобы день распрямился и принял удобные очертания. Само по себе приглашение лестно. Но Руфин… Что он значит для Ариетты?
Август умирает.Это звучало как первая строчка стихотворения. Но строчка слишком многозначительная. Она не требует продолжения и не может вытащить из небытия за собой целую строфу, и потому останется в одиночестве. Ариетта даже не знала: грустно ли ей, что Руфин умирает, или нет. Во всяком случае, она ничего не хотела от него услышать, и нечего ей было ему сказать. Наверное, ещё года полтора назад она бы с ума сошла, узнав о страшной гибели императора и его армии. А сегодня ей все равно. С некоторых пор Ариетта стала подозревать, что другим – тоже. Или почти все равно. Просто они не говорят об этом вслух, как и она. И от этого ей по-настоящему становилось не по себе.
– А может быть, люди сделались бесчувственными потому, что утратили гениев? Гении ни за что не позволили бы людям равнодушно наблюдать за происходящим, они бы заставили подопечных грудью встать против зла. Не всех, конечно… Некоторых. Но и этого вполне достаточно. Хорошо бы повстречать гения. Ариетта думала об этом каждодневно. Но гении почему-то не встречались ей на пути. Ну, разве что в виде кошек.
Ариетта отворила дверь и вышла в сад. Сад – это громко сказано. Нелепо называть садом маленький квадратик чёрной земли, в который намертво вросла старая пиния. Огромный шатёр длинноигольной хвои накрывал весь «садик». Сейчас под этим шатром лежал какой-то человек. От природы крепкого телосложения, он исхудал так, что кости готовы были прорвать выдубленную солнцем кожу. Туника была грязна, волосы всклокочены и в пыли. Незнакомец спал и видел удивительные сны. Неправдоподобные видения роились вокруг головы спящего, как слепни над потным крупом скакуна. Ариетта опустилась рядом на колени: интересно подглядеть чужой сон. Но только она всмотрелась в мельканье зеленоватых и голубых теней, только различила слабое мерцание вокруг головы, как человек дёрнулся и проснулся. Видения мгновенно исчезли. Странный бродяга был красив и молод. И у него были огромные глаза. Они смотрели, не мигая, куда-то мимо Ариетты и разглядывали неведомое у неё за спиной. Разглядывали так внимательно, что она невольно оглянулась. Но за её спиной не было ничего интересного. Стена дома, выкрашенная охрой, уже изрядно полинялая, и в стене пустая ниша, в которой когда-то находилась статуя. Незнакомец протянул руку и положил ладонь на голое колено девушки. Ариетта влепила ему пощёчину. Незнакомец отшатнулся, по-прежнему разглядывая пустую нишу в стене.
– Кто здесь? – спросил он глухо. – Ловцы? И тогда Ариетта поняла, что перед нею слепец. Ей сделалось стыдно за свою выходку.
– Кто ты? – задала она вопрос в свою очередь.
Незнакомец облегчённо вздохнул:
– Нет, не ловцы… не ловцы… Слава богам…
Он содрогнулся всем телом, вспомнив ночную охоту и свой бег, петляние по улицам в темноте. Впрочем, для него темнота днём и ночью одна и та же. Как он спасся? Как сумел ускользнуть? Кажется, он перепрыгнул через ограду и упал здесь под пинией, а ловцы помчались дальше, уверенные, что вот-вот настигнут добычу. Он ускользнул. Пока.
– Кто ты? – повторила Ариетта свой вопрос.
– Я – Гимп, бывший гений.
– Гений! – воскликнула она почти восторженно. – Значит, ты говорил с богами, да?
Он кивнул с неохотой:
– Говорил, и довольно часто.
– Ну и как они, боги? Блаженны и вечны?
– Может быть и блаженны, но не вечны. Хотя и бессмертны. Представь, бессмертны, но не вечны.
Он бросал слова, как другие бросают кости – по воле случая, имитируя мысль. Говорил не для того, чтобы высказаться, но лишь затем, чтобы скрыть чувства и опасения. Но это не злило Ариетту. Напротив. Его словесные обманки забавляли её, как игра.
– Ты ослеп, когда тебя сбросили на землю? Гимп отрицательно покачал головой:
– Я ослеп, потому что потащился вместе с армией Руфина в Месопотамию. Люди придумали для гениев сладкую приманку под названием «римское гражданство». Я облучился вместе с другими. Теперь они умирают в клинике Нормы Галликан. А я метаморфирую. Для начала у меня вытекли глаза. Потом произошла регенерация, но что-то нарушилось, и я не могу видеть. Гении под воздействием жёсткого излучения метаморфируют. Так же, как и боги. В этом мы похожи. – Походя он сообщил ей свою тайну. Поймёт собеседница, не поймёт – новый бросок костей. Ариетта поняла, но не подала виду.
– Если бы я видела богов, – задумчиво проговорила Ариетта, – я бы сложила о них поэму…
– Не стоит тратить попусту время. Лучше угости меня вином, да я пойду.
– Куда? – спросила она насмешливо.
Он не ответил – смотрел мимо неё и хмурил брови.
И он не ушёл.
Некуда ему было идти. Спустя полчаса он бултыхался в ванне, взбивая густую мыльную пену, и пел охрипшим, каркающим голосом о музыке сфер и небесной тверди. Он не подозревал, что Ариетта стоит в дверях ванной комнаты и не может отвести взгляда от его чеканного профиля. Но профиль – это только половина лица. Половина может быть утончённой, а все лицо – безобразным.
Но когда смотришь на прекрасный профиль, об этой двуликости догадываться не стоит. Вообще лучше жить, видя лишь половину мира. Так легче.
Ариетта подошла и скинула тунику. Стояла перед гением обнажённая, а он не видел её. Но что-то почувствовал – замер, прислушиваясь. Потом вытянул руку и коснулся её колена. Медленно она опустилась в ванну. Одно слово «гений» вызывает в женщинах вожделение. Они млеют от звука его голоса, они сходят с ума от одного прикосновения, молят об одной-единственной ночи, ничего не требуя взамен, на все готовы, лишь бы побывать в объятиях гения. Ариетта не знала, что влечёт её – необыкновенная красота гостя или его гениальная сущность. Или собственное вожделение, давно не находившее удовлетворения.
«Прикосновение гения»… О, неплохое название для поэмы. Название, скрывающее смысл. Хотя весь смысл пока – хлопья пены на грязной воде и несколько минут Венериных утех на узком неудобном ложе, которые не принесли ей наслаждения…
Закутавшись в халаты из махрового хлопка, они расположились в триклинии. Пили кисловатое, терпкое красное… без имени существительного – одних прилагательных вполне хватит для определения сути.
– А ты кто? – Он улыбнулся, и эта улыбка давала понять, что она может насочинять многое, почти все… и ничего. Правда и вымысел были для него равнозначны.
– Пишу стихи. Иногда. Когда скучно.
– А когда влюблена?
– Не была влюблена лет сто.
– Я тоже. Выпьем за нелюбовь. Они выпили.
– Нелюбовь – это выше, чем любовь? – попыталась сыграть в игру гения Ариетта.
– Нелюбовь – это тьма. Прежде я этого не знал. Теперь знаю.
– Ты любишь говорить о прежней жизни? – спросила она. Она любила. Прежняя жизнь с некоторых пор начала казаться вполне сносной. Если не задумываться о том, что происходило с людьми на тайной арене в подвале. О тех, кто в подвале, никогда не надо думать. Это первое правило жизни. Правило, о котором нигде не пишут. Думал ли гений о подвалах, когда был гением?
– Предпочитаю говорить о настоящем. – Подвалы его не интересовали.
– Боишься открыть свои тайны?
– А ты что делала в прежней жизни?
– Тоже писала стихи.
– Так неинтересно. Жизнь меняется, а ты – нет. Я не люблю константы. Ты жалеешь о прежней жизни? Той, в которой у тебя был гений, как щит, а в Империи все было предопределено на много лет вперёд.
– Никогда! – воскликнула она излишне возмущённо, потому что на самом деле иногда с тоской вспоминала прошлое.
– А я жалею, что рассечён на две части полосой времени. Я бы хотел быть гением или человеком. Но быть и тем и другим невыносимо.
Он усмехнулся тому, как ловко поддел её на крючок вопроса. И совсем ни к чему так было горячиться. Достаточно немного подумать, чтобы ответить красиво, а не брызгать эмоциями, как неумелый оратор слюной.
– Проводишь меня? Нынче гениев многие ненавидят. Можешь отказаться – я не обижусь.
– Я провожу, – пообещала она. Ей очень хотелось расспросить его о прошлом и хотя бы на словах насладиться восхитительной жизнью высшего существа. Но почему-то она не посмела – почудилось, что гений не хочет говорить о том, что утратил.
Норма Галликан смотрела на протянувшиеся через двор клиники две очереди. Одна была длинная, другая ещё длиннее. В первой люди были мрачны, но как-то поверхностно, будто надели старинные маски актёров трагедий. Чужое горе лишь коснулось их и опалило, привело в смятение и заставило прийти в этот просторный двор к двери с надписью «лаборатория крови». Добровольные доноры ждали своей очереди, свято веря, что немного тёмной пурпурной жидкости из их вен может спасти кому-то жизнь. Люди во второй очереди изнемогали от ужаса и страха и надеялись только на чудо. Это были родственники облучённых, пришедшие сдать костный мозг в надежде, что он может прижиться. В лаборатории Нормы Галликан не умели подбирать «чужих» доноров. Если у легионера не было близких родственников со сходным генетическим кодом, он почти наверняка был обречён умереть от лучевой болезни.
Норма в ярости стиснула кулаки и несколько раз изо всей силы ударила по стене.
День за днём, минута за минутой она ощущала своё бессилие. Ведь она готовилась к этому. Знала заранее, что это случится, хотя страстно желала, чтобы никому в будущем не пригодилось её умение. Все равно беда грянула неожиданно. И люди были не готовы. Они вообще ни к чему не готовы, ни к жизни, ни к смерти. Интересно, боги бывают готовы к смерти? Или в тяжкую минуту они тоже обращаются к кому-то и шепчут: «Будь милостив»?
Норма стремительно старела. Тому, кто не видел её месяц, могло показаться, что прошёл целый год. Прошлым летом она казалась почти девчонкой. Сейчас – почти старуха. Седые волосы. Глубокие складки вокруг рта. Но может быть, даже не это, а тёмная бесформенная туника и тёмные хлопковые брюки приманивали своими складками время. Минуты клещами впивались в кожу, высасывали силы, разрушая привычный облик. Тем более странно выглядел огромный раздувшийся живот на этом почти старушечьем теле. Казалось, Норма не беременна, а больна, и чудовищная опухоль растёт день ото дня. Сослуживцы и друзья боялись спрашивать о сроке родин. Сама она ни с кем не говорила о будущем ребёнке.
Против Кроноса есть лишь один верный способ борьбы – не смотреться в зеркала, тогда будешь чувствовать себя двадцатилетней и без смущения начнёшь строить глазки кудрявым юношам.
Норма не гляделась в зеркала.
И ей некогда было заигрывать с кудрявыми красавцами. К тому же в её клинике не было кудрявых. Облучённые почти все облысели. Они лежали в палатах, как в камерах-одиночках, на железных койках под синими лучами кварцевых ламп, они устали стонать и молча встречали Норму умоляющими взглядами: спаси. Другие устали даже смотреть – эти были точно обречены. Однако некоторых удавалось вытащить. Авел Верес, молодой легионер Четвёртого легиона, неожиданно пошёл на поправку – костный мозг, пересаженный ему от младшей сестры, прижился. Теперь он свободное от процедур время проводил на открытой галерее, глядя на лоскут синего неба, смотрел и не мог наглядеться.
– Значит, спасение возможно, – повторяли медики и против воли улыбались.
«Авел Верес», – повторяла Норма про себя имя спасённого, дабы вернуть надежду.
Она слышала, что кто-то отворил дверь в таблин, но не обернулась. Узнала шаги. Лёгкие, почти невесомые. Странно, что походка гостьи не изменилась. Напротив, сделалась ещё легче, ещё неслышнее. Как будто она не по земле ходит, а летит. А может, в самом деле наступит момент, когда она поднимется в воздух?
– Я же запретила тебе приходить, – говоря, Норма продолжала смотреть на очереди внизу, которые двумя безлистными умирающими лозами оплетали двор.
– А я пришла, – отвечал упрямый молодой голос.
Только в юности можно быть столь глупой и столь упрямой. Только в юности можно чувствовать себя абсолютно счастливой и абсолютно несчастной. Старея, человек срастается с остальным миром. Старик уже неотделим от своей прожитой жизни, от своего дома, от своих дел, детей и ошибок. Каждое новое событие – всего лишь добавка к прочему багажу, к накопленному хламу, и хлам этот невозможно выкинуть на свалку. Будто в огромную чашу вина добавляешь ещё несколько капель. Вино чуть-чуть меняет вкус, чуть меньше горчит или, напротив, чуть больше, но капли не в силах изменить содержимое чаши. А в юности… в юности можно опьянеть от одного глотка, или захлебнуться от горечи и умереть…
Норма Галликан разучилась сильно огорчаться. Но и радоваться тоже почти не могла.
– Кормящей матери нельзя находиться в этом здании, – назидательным тоном произнесла Норма.
– У меня нет ни капли молока. Пропало. Теперь у Постума кормилица. Пусть ест. А здесь…
– Но ты приходишь «грязная», даже после мытья от тебя продолжает исходить излучение. И ты облучаешь своего малыша.
– Я могу с ним не видеться.
Норма обернулась и посмотрела в упор на Летицию. У бедной девочки белое неподвижное лицо с остановившимся взглядом. И нелепая улыбка на губах.
«Вид свежеповешенной», – подумала Норма Галликан, и сердце её сжалось, потому что она сама в молодости пережила нечто подобное и очень хорошо знала, что значит – потерять навсегда.
Чтобы смотреть, Летиции приходилось делать усилие. Чтобы открывать рот и говорить – тоже. Только шагать ей было легко. При этом её охватывало чувство, что движение приближает её к Элию. Летти не знала, откуда появилась эта иллюзия. Но она возникала всякий раз, стоило ей отправиться на прогулку. Она бродила по улицам час за часом, порой с утра до вечера. Охранник, старый фрументарий, приставленный к Августе, следовал за ней повсюду, а вечерами, поминая Орка, заклеивал пластырями мозоли на пятках. Когда быстро сгущались сумерки, так же быстро перетекая в ночь, мнилось старому фрументарию, что являлось вокруг головы и плеч Летиции платиновое сияние, являлось и тут же пропадало. Сияние это все больше и больше тревожило старика. Он опасался, что свечение могут заметить ловцы. Но он напрасно предостерегал Летти, уговаривал сидеть дома. Она его не слушала. Она мало кого слушала теперь.
– Ты меня коришь, а сама, беременная, разгуливаешь по клинике, – Летиция ткнула пальцем в огромный живот Нормы Галликан.
– Для него излучение не опасно.
– Ты так говоришь, будто там не ребёнок.
– А там на самом деле не ребёнок. – Норма странно улыбнулась.
– Хочешь его убить? – Летиция изумлённо открыла рот.
Норма отрицательно покачала головой:
– Излучение его убить не может. Оно для него родное. Даже больше: оно ему просто необходимо.
Летиция ничего не поняла, но поверила.
– Может, и мне надо немного облучиться?
– Твоя жизнь ещё не кончилась, – слова Нормы звучали не слишком убедительно. – В палатах на втором этаже жизнь действительно кончается. Каждый день там кто-нибудь умирает. Они лежат на кроватях совершенно нагие под светом кварцевых ламп и мычат от боли, ибо морфий не может облегчить их страдания.
– А его нет здесь… – прошептала Летиция. – Если бы его, как Протесилая, боги вернули бы мне на три часа, чтобы я могла умереть в его объятиях… Три часа… всего лишь три часа…
* * *
Норма не знала, что и сказать. Подошла, обхватила Летицию за плечи, прижала к своему огромному животу, гладила по голове, сминая волосы, и уговаривала:
– Это пройдёт, пройдёт… День уменьшает горе…
Летти затряслась. Плачет? И вдруг Норма поняла, что Летиция смеётся.
– Я вдруг вспомнила, – выдавила Летти между приступами смеха. – Мы напились и заснули в таблице Элия. А утром пришли клиенты. А мы спим голые на ковре, укрытые его пурпурной тогой. До спальни можно добраться только через атрий. А в атрии клиенты, – она смеялась и плакала одновременно. – Элий закатал меня в свой халат и унёс на плече в спальню. А я спала и ничего не чувствовала. Потом, когда он рассказывал мне об этом, я так смеялась, так смеялась…
Она замолчала. Норма продолжала гладить её по голове. Что сказать в ответ? Что можно было вообще сделать? Ну разве что соорудить пышный кенотаф да таскать туда цветы и венки, но этим не утешить боль в сердце.
– Когда мы возвращались из Кёльна, Элий купил на станции книжку стихов
Ариетты М. и читал мне её вслух часа два или три. А я под конец едва не заснула. Самое обидное – я не знаю, где эта книжка. И не помню ни единого стиха. Каждый день ищу её и ищу… и не могу найти… Все ищу… каждый день… Вот и сегодня искала. Помню – стихи были красивые… но ни одной строчки, ни одного слова не помню…
– Иди домой, – посоветовала ей Норма. – К Постуму. Он вырастет и станет похож на Элия. Летиция замотала головой:
– Нет, нет, он должен быть другим! Иначе он будет таким же несчастным! –
Она поднялась. – Не могу одна, – призналась Августа. – Надо все время, чтобы кто-то был рядом. Тогда принуждаешь себя держаться. Тебе деньги не нужны? Прислать чек?
Норма отрицательно покачала головой:
– Прибереги состояние для Постума. Миллион растратить легче, чем сто сестерциев.
– Да? – вполне искренне удивилась Летиция. – Надо попробовать. Может, пойти поиграть в алеаториум? Немножко. Тысяч пять-шесть взять с собой и поиграть. Ты не знаешь, Элий был игроком?
– Не знаю.
– И я не знаю. Я о нем почти ничего не знаю. Я пришлю чек.
– Не надо!
Средства у клиники были. Со всех концов Империи поступали пожертвования. У кого не было денег, несли драгоценности. Норма подумывала, не создать ли банк данных для подбора доноров костного мозга.
Денег было достаточно – не хватало времени.
Дверь в таблин вновь отворилась и без приглашения влетела Юлия Кумекая в белой развевающейся столе.
– Девочки, ну как вы? Хорошо выглядите. Обе, – бессовестно солгала Юлия. –Глядя на вас, я чувствую себя виноватой. Да, да, сейчас время рожать новых солдатиков. Надо и мне срочно обрюхатиться!
Несмотря на все протесты медиков, в палату к Руфину постоянно заходили секретари и кураторы. Руфин все ещё был императором, и без его закорючки на документе не могло решиться ни одно важное дело. Люди возникали в палате, как боги из машины в греческих трагедиях, выкрикивали свои краткие реплики и тут же исчезали. Оставалось лишь тихое жужжание кварцевых ламп, запах лекарств и боль. Боль, которую не могли снять никакие лекарства. У Руфина не было близких родственников, чтобы сделать пересадку костного мозга. А мозг, пересаженный от постороннего донора, не прижился. Если бы Александр был жив, он мог бы спасти отца. Пассивно, одним своим существованием, как и должен был все делать в жизни – просто жить, и одним этим фактом заставлять двигаться огромную махину Империи. Но Александра убили. И Руфин даже не знал, кто. А его дочь слишком мала, чтобы послужить донором.
Чуда не произошло. Император умирал. И так он держался поразительно долго. Почти все, кто был рядом с ним в тот день и кому не сделали пересадку, уже умерли. Криспина приходила редко. В первые дни Руфин справлялся о ней, требовал, потом звал, потом умолял, в телефонной трубке будто издалека звучал её голос, равнодушный и какой-то механический. Явилась Мелия, первая его супруга, долго сидела у постели и молчала. В конце концов он прогнал её. Мелия постоянно говорила об Александре, и, глядя на неё, Руфин видел перистиль, залитый зелёным светом, и пурпурные пятна крови на полу, и тело Цезаря, изуродованное смертью, почти уже не человеческое, будто сломанное посередине.
Но сегодня Руфин потребовал, чтобы Криспина пришла. И она не посмела отказаться. Он все ещё император. Красивая, полнотелая, немного бледная, она смотрела на Руфина пустыми глазами, и в них не было ни сочувствия, ни жалости – одно равнодушие.
– Почему не приходишь? – спросил Руфин.
– Посещать облучённых опасно. – Она даже не нашла нужным скрыть истинную причину своего отдаления.
– Боишься? – говорить ему было трудно: язык и губы опухли, Руфин с трудом выталкивал из отёкшей гортани слова.
– Я и так рисковала, пытаясь зачать наследника сразу после родов. Но ты не смог ничего сделать! – В её голосе звучал гнев. – Не смог даже назначить нашу крошку своей наследницей! Она самый прекрасный, самый лучший ребёнок в мире. А ты…
– Это невозможно, – прохрипел Руфин. – Я не могу нарушить закон.
– Тогда о чем нам говорить?
– Хотел проститься.
– Прощай, – сказала она равнодушно.
– Поцелуй на прощание, – попросил Руфин.
– У тебя губы распухли… – Она брезгливо передёрнула плечами.
После её ухода в воздухе повис терпкий запах духов.
Он смешался с запахом лекарств, превратившись в отвратительную тошнотворную смесь.
Выйдя из палаты, Криспина столкнулась в криптопортике с двумя десятками ожидавших. Среди посетителей она узнала Сервилию Кар, поэта Кумия, проходимца Силана, который высмеял её и Руфина, переделав комедию Плавта.
Досталось ещё и Элию.
Но Элий принялся, как плебей, ломаться на сцене вместе с подонками-актёришками и тем самым ещё больше унизил Августа. Криспине ещё тогда, после спектакля хотелось расцарапать лицо Силану.
Сейчас злость вернулась с двойною силой. Криспина подошла к драматургу.
– Подлец! Ты во всем виноват! Ты и такие, как ты! Все – негодяи!
Стоявшие рядом литераторы засмеялись. Она повернулась к ним, окинула каждого гневным взглядом. А они пытались подавить улыбки, но напрасно.
– Здесь что-то смешное? – закричала она. – В этой клинике что-то смешное?
Облучённые, обожжённые – они смешны? Они умирают – это смешно? – Ей уже и вправду казалось, что ежедневно, стиснув руки и наполнив сердце мужеством, она приходила сюда, чтобы провести долгие часы у постели умирающего мужа, как это делали другие.
У посетителей сделались строгие скорбные лица. Но это взбесило будущую вдову ещё больше. Криспина размахнулась, ткнула кулачком в ближайшее лицо. Кто-то схватил её за локти и отвёл в сторону. Криспина обернулась, готовая влепить пощёчину. Перед ней был банкир Пизон.
– Дядюшка… – Она растерялась и оставила попытки вырваться.
– Бедная девочка, ты так измучена, тебе надо домой, – фальшиво засюсюкал Пизон. – Ступай, детка, мои люди тебя проводят.
– Они не считают меня настоящей Августой…
– Ты устала. Всякое может показаться в таком состоянии.
И Пизон повёл её к дверям. Он умел убеждать. Если требовал момент, врал бессовестно, но ему почему-то верили.
– О боги, какая дура! – вздохнула Сервилия.
И тут она увидела у входа в криптопортик Норму Галликан в тёмной тунике и в тёмном платке, плотно обвязанном вокруг головы. А рядом с Нормой стояла Летиция. Белая стола доходила молодой женщине до щиколотки. Сервилия не видела дочери с тех пор, как она… Она прикидывала в уме и не могла сосчитать. Сколько же дней они не виделись? Кажется, со дня свадьбы. Неужели со дня свадьбы? Летти изменилась. Выросла ещё немного. И повзрослела. Летиция позвонила матери один только раз, когда родился Постум. «Мама, у меня сын», – голос её дрожал. «А мне все равно», – ответила Сервилия и повесила трубку.
А тут она будто увидела себя со стороны – она тоже когда-то носила траур. Правда, она носила траур по человеку, которого никогда не любила. Как хорошо носить траур и при этом не страдать. Тот траур дарил ей незабываемое чувство превосходства. Все почитали её несчастной, не подозревая, как она счастлива. Правда, покойный успел сделать на прощание последнюю гадость: оставил почти все своё состояние Летиции. Но этот факт давал Сервилии возможность проклинать его ещё изощрённее.
Летиция же была несчастна безмерно. Аура горя окружала её, как Криспину – запах духов.
Сервилия подошла и обняла дочь. Летиция с изумлением посмотрела на мать. Молодая женщина уже привыкла к непримиримости и равнодушию Сервилии – и вдруг такой сильный прилюдный порыв! Почти актёрский. Юлия Кумекая стояла рядом и одобрительно кивала. Как будто хотела сказать: хорошо сыграли, боголюбимые матроны.
– Все пройдите в соседнюю комнату и переоденьтесь, – кашлянув, сказала Норма Галликан. – Обязательно закрыть волосы и надеть маски. Не хочу, чтобы радиоактивная грязь разносилась по Риму.
Галдящая толпа актёров, режиссёров и поэтов ринулась переодеваться. Пизон вернулся и почти бегом припустил за остальными – не мог пропустить столь важный момент. Норма Галликан была уверена, что Пизона не приглашали, он пришёл сам. Но она не стала выпроваживать банкира.
В криптопортике остались только мать и дочь.
– Ты навестишь меня? – спросила Сервилия.
Летиция отрицательно качнула головой.
– Нет. У тебя слишком часто бывает Бенит.
– Сенатор Бенит, – поправила Сервилия.
– Все равно подонок.
– А я могу прийти взглянуть на Постума?
– Приходи. Но сообщи заранее. Ведь я теперь Августа.
Примирение как будто состоялось. Но только как будто. Обе женщины чувствовали неискренность сказанных слов. Сервилию по-прежнему не интересовал Постум. Летиция по-прежнему ненавидела Бенита.
Палата Руфина была велика, но все же не настолько, чтобы вместить всех приглашённых. Наплыв посетителей нарушал стерильность, так необходимую больному, но Руфин доживал последние дни, а может, и часы, и уже не имело значения, чуть больше этих часов останется или чуть меньше. Император не мог умереть как простой смертный. Каждый римлянин мечтает о красивой смерти. Но это так трудно. Это почти невозможно. Смерть по своей физиологии не может быть красива. Но вопреки всякой логике, вопреки очевидности Рим пытается в смерти соединить несоединимое. Марк Аврелий, поняв, что болезнь его смертельна, перестал принимать пищу, дабы не длить бессмысленную агонию. Веспасиан, умирая от поноса, велел поднять себя с ложа и произнёс историческую фразу: «Цезарь умирает стоя». И добавил: «Кажется, я становлюсь богом». Веспасиан был большой шутник. Анекдот о плате за латрины знает каждый школьник. Даже Элагабал хотел умереть красиво. Предвидя, что его попытаются убить, он выстроил высокую башню и поместил внизу золотые, украшенные драгоценными камнями плиты, чтобы броситься вниз, когда за ним придут убийцы. Роскошная обстановка, блеск золота и драгоценных камней. Пусть потомки говорят, что Элагабал умер так, как не умирал ни один император. А преторианцы убили его в отхожем месте.
Но уж точно никто не умирал так, как Руфин – так долго и так мучительно, находясь в полном сознании и понимая, что оставляет после себя Империю на грани краха. Новорождённый ребёнок – и вокруг него клубком змей кучка разъярённых женщин, жаждущих власти. Женщины дерутся за власть яростнее мужчин.

Империя - 3. Боги слепнут - Буревой Роман => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы хорошо, чтобы книга Империя - 3. Боги слепнут автора Буревой Роман дала бы вам то, что вы хотите!
Отзывы и коментарии к книге Империя - 3. Боги слепнут у нас на сайте не предусмотрены. Если так и окажется, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Империя - 3. Боги слепнут своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Буревой Роман - Империя - 3. Боги слепнут.
Если после завершения чтения книги Империя - 3. Боги слепнут вы захотите почитать и другие книги Буревой Роман, тогда зайдите на страницу писателя Буревой Роман - возможно там есть книги, которые вас заинтересуют. Если вы хотите узнать больше о книге Империя - 3. Боги слепнут, то воспользуйтесь поисковой системой или же зайдите в Википедию.
Биографии автора Буревой Роман, написавшего книгу Империя - 3. Боги слепнут, к сожалению, на данном сайте нет. Ключевые слова страницы: Империя - 3. Боги слепнут; Буревой Роман, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн