А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он даже засомневался – не принять ли сначала ванну, заставив человека Бенита потомиться в таблине, но передумал – вся прелесть купания будет отравлена мыслью о предстоящей встрече. Лучше поскорее закончить неприятное дело, выпроводить гостей, и уж тогда искупаться и пообедать. Для себя он решил ни под каким видом не приглашать этих проходимцев к столу.
«О, времена!» – хотелось ему воскликнуть, как Цицерону. И почему в Риме терпят этого Бенита? Ещё весной ожидал Гай Аврелий, да и многие ожидали, что Бенит слетит с курульного кресла. Но ожидаемое не сбылось, Бенит усидел, будто прирос намертво. Неужели он так и будет диктаторствовать год за годом, десятилетие за десятилетием? Ужасно. Вдруг представилось Гаю Аврелию, что нормальной жизни на своём веку он уже не дождётся. И такая тоска взяла его… Хоть бери кинжал и вены режь, лёжа в тёплой ванне. Вода сразу сделается алой… Ну вот, теперь и мысль о горячей ванне отравлена. Гай Аврелий тяжело вздохнул и направился в большой таблин.
Гости сидели в креслах, ожидая. Один у окна, другой – возле стола, развалившись в непринуждённой позе. Рожа у этого второго была самая что ни на есть наглая – такие физиономии часто встречаются среди прихвостней Бенита.
– Квинт Приск, – сказал обладатель наглой физиономии, поднимаясь навстречу префекту.
И ничего не добавил. Просто Квинт Приск, как будто Гай Аврелий должен знать, кто такой Квинт Приск. Префект задумался, пытаясь припомнить, не мелькало ли это имя на страницах «Акты диурны», и ему почудилось, что да, мелькало, вот только он не мог представить, когда. И главное, в связи с чем.
Так ничего и не вспомнив, Гай Аврелий повернулся ко второму посетителю, решив, что тот может как-то прояснить ситуацию. На госте была тёмная тупика, брюки и башмаки с высокими голенищами, со шнуровкой. Шею незнакомец обмотал пёстрым платком. Наверняка простыл, как только прибыл в Северную Пальмиру. Здесь постоянно половина горожан чихает и кашляет. И, будто в подтверждение префектовых мыслей, гость чихнул.
– Да благословит тебя Юпитер, – автоматически сказал префект.
– Хорошо бы он нас всех благословил, – тут же сострил Квинт Приск.
А его приятель поднялся и произнёс странным металлическим голосом:
– Гай Элий Перегрин.
Аврелий растерянно заморгал, вглядываясь в лицо Перегрина. Странное имя. Клиент бывшего Цезаря? Префект едва не ляпнул это вслух. Но вовремя прикусил язык. Догадка была почти безумной. И все же… Перед ним был человек неопределённого возраста, почти совсем седой, с измождённым лицом. Посетителю могло быть и тридцать, и пятьдесят – резкие складки возле носа и рта, морщины на лбу, глубоко запавшие глаза, кожа от природы бледная, но сожжённая загаром. И все же сквозь все морщины, загар и седину, как сквозь наскоро сработанную маску, проглядывало знакомое лицо.
«Неужели в самом деле он?» – Гай Аврелий судорожно сглотнул, потому что на месте желудка образовалась противная пустота.
Неужели… Как быть? Назвать гостя самозванцем или признать, или… Как только Бенит узнает… никому не говорить… спрятать… подготовиться… выяснить точно… Нехороший момент, неудачный. А Бенит наверняка узнает. Не надо, не надо было приезжать сюда Элию.
Все эти мысли почти одновременно пронеслись в голове префекта.
– А я слышал, ты уехал в Альбион, – сказал Гай Аврелий, кашлянув. Зря сказал. Гость непременно истолкует его слова как вежливое предложение убраться. Префекту хотелось, чтобы Элий убрался. Хотелось, да… но при этом он понимал, что должен попросить бывшего Цезаря остаться.
– Был там, но очень недолго, – отвечал гость своим странным голосом. – Но хочу поселиться здесь. И прошу на то согласия твоего, префект.
– Голос сильно изменился, – сказал Гай Аврелий.
Префект должен был проявить недоверие. Если человек, считавшийся так долго умершим, явился к тебе в дом и заявляет, что он – отец малолетнего императора Постума, префект Северной Пальмиры совсем не обязан в это верить. Вместо ответа Элий развязал платок, так что стал виден безобразный шрам на шее. Гай Аврелий кашлянул, зачем-то кивнул и сел за свой стол. И опять не знал, что сказать. Сидел, играл золотым стилом и теребил лист белой плотной бумаги. В теплом уютном таблине вдруг сделалось ему зябко, и он передёрнул плечами.
– Рад, что ты решил прибыть именно в Северную Пальмиру, – выдавил префект через силу. – Ты и…
– Квинт Приск – мой друг, он освободил меня из плена, – сказал бывший Цезарь, будто и не заметил, что префект забыл имя.
– Я так и думал, что он твой друг, – кивнул Гай Аврелий, – судя по тому, как он себя ведёт. У вас есть где остановиться?
– Есть, – сухо отвечал Элий.
– Ты понимаешь, что Бенит не будет в восторге от твоего пребывания в Северной Пальмире? – спросил Гай Аврелий.
– Как это не будет в восторге?! – хихикнул Квинт. – Да он просто сойдёт с ума от радости.
– Если я буду жить в Северной Пальмире, мы должны выработать тактику поведения по отношению к Бениту, – сказал Элий.
Гай Аврелий отшвырнул стило. Ему не понравилось это «мы». Оно означало, что префект уже зачислен в союзники Элия и автоматически сделался заклятым врагом диктатора Бенита. С наскока такие вопросы не решают. Надо подготовить почву, отыскать нужных людей, и тогда… Но это же шанс! Несколько минут назад префект с госкою думал, что всю жизнь придётся подчиняться подонку Бениту. И вдруг оказалось, что выбор есть. Или нет никакого выбора? То есть Бенит выбирал, толстосумы в Новгороде судили-рядили, Элий тоже что-то для себя решал, ну а он, Гай Аврелий, подчинится тому, кто окажется сильнее…
«Не терять головы, ни в коем случае не терять головы», – остерёг префект сам себя.
Ему даже почудился запах опасности, будто кто-то поджёг в таблине бумагу.
– Прежде всего, никто не должен знать, кто ты, – сказал Гай Аврелий, невольно понижая голос. – Ни с кем пока не вступать в контакты от собственного имени. Ни при каких условиях. Летиция тоже приехала?
Элий отрицательно покачал головой.
– А приедет?
– Не знаю.
Последовала пауза, длинная и неловкая.
«А ведь правду говорят, что она бросила Элия и исчезла, – подумал Гай Аврелий. – Он – перегрин, она – Августа. Ни одна женщина такого не стерпит».
– Деньги есть? – спросил префект резко, почему-то все сильнее злясь на Элия. Чего этот человек от него хочет? Чего он вообще от всех хочет?
– У меня достаточно средств.
– Очень хорошо. Если что-то понадобится, обращайся прямо ко мне. Я дам свой личный телефон. К тому же Секст будет в курсе дела. Есть какие-нибудь планы?
– Пока никаких. – Казалось, Элий поддерживает разговор через силу.
– У меня есть, но слишком безумные, – отвечал Квинт, решив, что удачно пошутил. – Но это лучше, чем ничего.
– Жаль, что я не могу окружить тебя почестями, достойными бывшего Цезаря…
– Таков путь изгнания, – прервал префекта Элий.
– Но тебя не приговаривали к изгнанию, – заметил префект, внезапно обидевшись не за себя – за свой город. – Уже давно пребывание в Северной Пальмире никто не рассматривает как изгнание. Это же не пустыня какая-нибудь.
– Я был в пустыне, – отвечал Элий. – В пустыне проще. А здесь… Вокруг меня люди, они чем-то заняты, куда-то спешат, работают, развлекаются, смеются. А между нами – стена, как будто в прозрачном карцере. Я – мёртв, они живы. Это больнее, чем в пустыне.
– Нам здесь нравится, мы в восторге! – тут же попытался исправить оплошность хозяина Квинт. – Лучше твоего города только Вечный город, да и то потому, что там дождей меньше.
– Мне нравится, когда идут дожди, – сказал префект вызывающе, хотя раньше не замечал за собой подобной тяги к сырости.
– Мне тоже, – поддакнул Квинт, – но вот у Элия в сырую погоду болят ноги.
– Нам пора, – Элий поднялся. – Я рад, что мы союзники, совершённый муж.
– Я тоже рад, – спешно отвечал Гай Аврелий. Неловкость все возрастала. В таблине сделалось неуютно и тесно. Каждое слово, каждый жест задевали.
«Сейчас лягу в тёплую ванну», – подумал префект.
И вдруг спросил напоследок против воли насмешливо и дерзко:
– Ты уже сочиняешь свой библион? В изгнании всегда пишутся самые хорошие книги.
Элий не ответил. Но Гаю Аврелию показалось, что бывший Цезарь смутился.

IV

Всеслав давно выделил их в толпе. И теперь шёл следом. Заметили? Нет? Неважно. Он шёл и не мог отстать. Как будто за девчонкой увязался. Будто поманила, стрельнула глазками, и он припустил следом. Хотя эти двое были мужчинами, причём немолодыми.
Римляне. Обмануться Всеслав не мог: их латынь была безупречна. Это в самом деле римляне, а не какие-нибудь германские торговцы, года три или четыре назад получившие право носить тоги. Тот, что помоложе, – темноволосый и гладко выбритый, в красной шерстяной тунике. Второй – пожилой (лет что-то около сорока, а возраст этот казался Всеславу безумной временной далью и почти что старостью), седовласый и худощавый. На Всеслава римляне внимания не обращали. Тот, что помоложе, что-то втолковывал своему товарищу. Седой молча слушал. Внезапно седой оглянулся. Взгляд его будто царапнул по лицу, и Всеслав даже подался назад. Этот профиль. Это лицо! И прищур серых глаз. Сколько раз Всеслав видел это лицо на портретах. Куда моложе, без складок и морщин. Другой бы не узнал… Но художник, пусть и несостоявшийся, не мог обознаться. Это он !
Будто чья-то сильная, холодная и властная рука толкнула Всеслава в спину. Юноша ринулся вперёд, рассчитывая налететь и сбить седого с ног. Как бы случайно. Но не вышло. Почему-то он налетел не на седого, а на его товарища. И сам Всеслав потерял равновесие и очутился на мокрой мостовой, а черноволосый навалился на него сверху. Силён был римлянин, но и Всеслав не слаб. Так боролись они несколько секунд, юноша сумел подняться, но черноволосый вновь его повалил.
– Отпусти его, – приказал седой.
Квинт неохотно повиновался.
– Прости, – пробормотал Всеслав, поднимаясь и отряхивая перепачканную куртку, – я за девушкой побежал, за любой своей, и вот, неуклюж больно! – врал он довольно правдоподобно. Он заметил, что черноволосый держится за рукоять кинжала, а седой хмурится. Своей выходкой он незнакомцев напугал, причём сильно. – Вы ведь из Рима, так? А я всю жизнь мечтал быть римлянином. Кстати, я по усыновлению римский гражданин. Но это неважно. Главное, я – римлянин душою. – Его латынь была почти безупречна, и все же незнакомцы приметили акцент. Всеславу показалось, что именно акцент их успокоил. Во всяком случае, тот, что помоложе, снял ладонь с рукояти кинжала. – Вы недавно из Рима – это видно. И устали с дороги – это тоже видно. Но я рад вам услужить и помочь, чем могу.
– Странно ты предлагаешь помощь, – прервал его излияния седой римлянин.
– Думаете, что я какой-нибудь надоеда или соглядатай, которому «Целий» платит по два асса в сутки? Вот и не угадали! Моё настоящее имя – Всеслав. Учился в риторской школе в Северной Пальмире. Несостоявшийся художник и дружинник, тоже несостоявшийся.
Римляне переглянулись очень выразительно, будто спрашивали о чем-то взглядами и взглядами друг другу отвечали.
– Видели новую картину в академии? Так это я художнику идею подсказал… Честно – я. Это красное небо и падающие статуи – мои… Хотя автор теперь ни за что в этом не сознаётся. – Всеслав болтал, не в силах остановиться. – Можно вас на обед пригласить в порядке компенсации?
– Какой обед? – оживился Квинт.
– Сегодня вечером. В таверне «Медведь».
– Мы придём, – сказал седой, хотя юноша и не надеялся, что тот согласится.
А может, он согласился лишь для того, чтобы от Всеслава отвязаться?..
Они ушли, а юношу охватила досада. Что он такое болтал? Глупости какие-то. А вдруг этот седой римлянин подумал, что Всеслав дурак и надоеда? Вдруг подумал… Он подумал! Юноша почувствовал, что щеки его пылают. Нет, такого Всеслав не переживёт. От чувства неловкости все переворачивалось внутри.
– Ненавижу! – выкрикнул Всеслав как приговор – неведомо кому и за что.

V

– Ты специально выбрал эту гостиницу, или просто попалась? – Квинт огляделся.
Гостиница, впрочем, была не самая худшая, а из ближайшей таверны неслись аппетитные запахи. Квинт подумал, что хотел бы сейчас служить на кухне, резать мясо или обжаривать на огромной сковороде золотистый лук. И, сооружая из паштета фигуру грифона, подмигивать румяной подавальщице. Да, кухня – место тёплое и сытное. Мечта бродяги, который таскается за своим господином из города в город. Прячется, вынюхивает, дерётся, примитивно шутействует. А вечерами проигрывает мелким жуликам пригоршни сестерциев в кости. Разумеется, когда есть деньги. А деньги теперь у них есть далеко не всегда. Вот и сейчас в карманах одни медяки.
– Просто попалась, – меланхолически отвечал Элий. – Гостиница эта, конечно, не Палатин. Но и мы персоны незаметные. Зато дёшево.
По деревянной лестнице они поднялись в комнатёнку, где имелись два ложа, столик да шкаф. Квинт повернул выключатель, но лампа не загорелась – комнатка экономно освещалась светом фонаря, болтающегося как раз напротив окна. Занавесок на окне не было.
– И то правда, – пробормотал Квинт. – С деньгами-то у нас, как бы это выразиться помягче… да что там говорить – с деньгами у нас фекально. Это словечко теперь популярно. Или ты не замечал? Гладиаторский жаргон.
– Фекально, – повторил Элий.
– Да, я и говорю, что денег у нас почти не осталось, ну, может, два сестерция, может, три. Ну разве это деньги?! А ты имел глупость отказаться от помощи префекта.
– Он не предлагал помощь.
– Разумеется, он о деньгах заговорил из вежливости. Но неужели нельзя хоть раз быть не вежливым, а наглым и взять несколько тысяч?
– Не у префекта.
– Ладно, хорошо, нас на даровой обед пригласили. Обед нам не помешает. – И в подтверждение сказанному в животе у Квинта громко забурчало. – Неужели надо было…
– Замолчи! – оборвал его Элий.
– Молчу. Что ж мне ещё остаётся? Бывший Цезарь и муж самой богатой женщины Рима сидит в мерзкой гостинице и даже не знает, где будет обедать завтра… Сегодня, подозреваю, мы постимся.
– Летиция мне теперь не жена.
– Да, фекальный закон. Ох, прости! Справедливый, мудрый закон! – хмыкнул Квинт. – По которому муж и жена больше не считаются мужем и женой, если несчастный угодил в плен.
– Справедливый закон, – подтвердил Элий без тени иронии, расстилая сероватую простыню на своём ложе. В двух местах простыня была прорвана. – Тем более справедливый, что Летиция меня бросила.
– Бросила! А ты уверен? Я бы на твоём месте её отыскал. Элий, ты старше её почти на двадцать лет. Ты должен учить жену жизни, руководить наивной душой. А что у тебя с Летицией получается? Позволяешь девчонке все, а она вертит тобой, как хочет.
– Не будем об этом.
– Ты должен отыскать её и объяснить, что она не имеет права так поступать. Не имеет права – и все. Что минутный каприз – не повод все рушить. И заодно взять у неё на свои нужды миллион или полтора. И тогда нам не придётся сидеть в этой вонючей дыре.
– Летиция оставила мне дарственную и ключи от дома.
– Ага, видел. Старая развалюха, которая требует ремонта. И там нет ни воды, ни тепла.
– Я лишён воды и огня.
– Но не в прямом же смысле слова!
– Не будем больше спорить. Лучше отправимся обедать. Нас звали в «Медведь». Там сегодня угощают.
Все это Квинту не нравилось. Ему вообще в последнее время мало нравилось поведение хозяина. Опять Элий что-то задумал. И от этих замыслов Квинта бросало в дрожь. «Старого фрументария» неожиданно охватила злость. Элий хочет скрытничать? Пусть. Пусть строит ледяные дворцы, пусть усердствует. Квинту какое до этого дело? Он глубоко вздохнул, но злость не прошла. Какая-то ерунда получается. Они все время сражаются, все время борются. Не просто борются – надрывают жилы. И каков итог? Вместо того чтобы двигаться вверх, падают в бездну. Едва удаётся где-нибудь остановиться, зацепиться и – крак! – новый срыв и новое падение. И так без конца. А чему удивляться? У пропастей не бывает дна – лишь призрачные перегородки, которые наивные люди всякий раз принимают за вышеозначенное дно, и всегда удивляются, когда перегородки рушатся. Последние два года они суетились, куда-то рвались, что-то начинали и бросали, вечно торопились, переезжали, строили планы, искали союзников, надеясь одолеть Бенита. И вдруг поняли, что одолеть Бенита уже не удастся. Но ощущение внутренней суеты осталось.
Однажды утром, в очередной раз собираясь в дорогу, Квинт нашёл брошенное в очаг письмо. Пламя лишь облизало бумагу по краям, и Квинт разобрал несколько строк: «…я взял деньги и теперь возвращаю долг. – Письмо начиналось с середины, видимо, первую страницу Элий все же уничтожил. – Помни о сроках: ты должен выдержать год, и ни днём меньше. Никому ни слова. Даже не намекай. Тебе придётся проливать кровь – без этого не обойтись. Прими мои условия, и все исполнится наконец. Звезда Любви спустится на землю. Теперь все зависит от тебя».
Подписи не было.
На душе у Квинта после прочтения этого письма сделалось мерзопакостно. Фрументарий ни о чем не стал спрашивать Элия. Он просто констатировал факт – он теперь все больше констатировал факты. Просто потому, что выводы было делать слишком тяжело. Всё утратило смысл, все замыслы, все планы. Есть один план – прожить сегодняшний вечер. И, возможно, ночь. И если наступит утро – это будет почти удача.
– Я просто устал, – сказал Квинт вслух.
– Тогда тем более тебе нужен хороший обед. Пойдём. – Элий тронул его за плечо.
Квинту показалось, что Элий говорит с ним каким-то виноватым извинительным тоном. А что если спросить, кто написал письмо? Вот так, в лоб: ответь, чью кровь тебе надо пролить?
Но Квинт не стал спрашивать.

VI

В таверне «Медведь» был большой отдельный триклиний. И хотя шерстяная ткань на ложах изрядно засалилась и блестела, а фрески на стенах давно облупились, запах жаркого заставил ноздри Квинта плотоядно дрогнуть. В отдельном триклинии обедали. Из девяти мест было занято только семь. Распоряжался за столом крепко сбитый мужчина с тёмной бородой, лысым теменем и бахромой вьющихся волос до плеч. Среди обедающих Квинт сразу приметил Всеслава. Тот вскочил, подошёл к распорядителю и сказал ему несколько слов. Тут же принесли ещё две тарелки и две чаши. В «Медведе» ели по-старинному – руками, а пальцы вытирали о льняные салфетки.
– Вас приглашают пообедать, – Всеслав указал на два пустующих места.
– Замечательно, я только об этом и мечтал, – хмыкнул Квинт и подозрительно покосился на Элия. – А тут бац – и уже зовут. И кто же наш благодетель?
– Диоген.
– Да? Никогда не думал, что Диоген может кого-то угостить обедом. Кажется, у него ничего не было, кроме его пифоса. А впрочем, ерунда. Пусть угощает Диоген. Лишь бы нам хватило мяса. Неплохой обед, Всеслав. Ты так обрадовался нашей встрече пару часов назад, будто ты мой незаконнорождённый троюродный брат. Я спешно начал вспоминать свою родословную, но, признаться, мало что вспомнил.
– Здесь я Сенека, – сообщил юноша, нисколько не обидевшись на слова Квинта.
– Да? Сенека – он писал очень умно, а поступал глупо. Я, признаться, на досуге пытался разобраться, почему так происходит, но не сумел. Так что моё имя звучит просто и без тайного смысла – Квинт Приск, и все. Раньше я часто менял имена, но с годами это приелось. Моего друга называй Перегрином. Хотя я подозреваю, что он хочет подыскать себе кличку более звучную.
И хотя места за столом у них оказались не особенно высокие Каждое место за столом считалось высоким или низким не по реальной высоте, а в смысле положения и уважительного отношения к гостю.

, новым гостям тут же подали жаркое, уже разрезанное и политое соусом. Квинт проглотил кусок мяса почти не жуя. Все обедающие ели молча, иногда обмениваясь ничего не значащими фразами. Хозяин был щедр. Казалось, блюда никогда не иссякнут. И вино подавалось отменное – слишком хорошее для такой дыры. Подозрительно, когда в дешёвой таверне подают столетнее вино. Вдвойне подозрительно, когда к столу зовут чужих – не родню, не клиентов – и кормят и поят до отвала. Квинту происходящее все больше и больше не нравилось. Что-то ему напоминала эта шикарная трапеза. Он поглядывал на Элия, но тот был безмятежен. Это означало, что Элий принял важное решение. И готов его воплощать.
– Как зовут остальных? – спросил Квинт у Сенеки.
– Вон тот – Сократ, – указал Всеслав на подвижного невысокого крепыша. В рыжей шевелюре Сократа мелькали серебряные нити, хотя годами он был отнюдь не стар.
– И как поживает твоя философия, Сократ? – поинтересовался Квинт.
– Бедно, как всегда, – засмеялся рыжий, весёлый взгляд его голубых глаз скользнул по новичкам, будто ища, за что зацепиться.
– Попробуйте, это колбаски нашей местной фабрики «Аквилон» Аквилон – северный ветер.

, – порекомендовал Всеслав принесённые официантом закуски.
– После того как их съешь, северный ветер гуляет по кишкам, что ли? – подивился Квинт.
– Нет, – смутился Всеслав. – Просто «Аквилон» звучит красиво. Да и Горация все в школе читали…
Колбаскам отдал должное Квинт.
– Никогда не думал, что покойники так хорошо обедают, – ухмыльнулся Квинт. – Коли так, то зря мы боимся смерти.
– Что значит «боимся смерти»? – тут же вцепился в собеседника Сократ. – Жить и каждую секунду бояться?
– Бояться, когда она смотрит тебе в лицо, – уточнил Квинт. – Кстати, что ты пьёшь, Сократ? – Он приметил, что Сократ подливает себе из солидной бутыли прозрачную жидкость. Уж не воду ли? Но от этой «воды» глаза Сократа с каждым глотком блестели все веселей.
– Я? Сок цикуты, что же ещё!
– А нельзя ли и мне? – Квинт протянул свою чашу. – Сок цикуты – мой любимый напиток.
– Э, нет! – Сократ спешно убрал бутылку. – Яд новичкам не наливаю.
– А я – Платон, – представился молодой парень с очень широкими плечами и с незажившим шрамом на лбу.
– Надо же, сколько знаменитостей, – пошутил Квинт, испытывая все большее беспокойство.
– Меня даже в Риме знают, – заявил Платон заносчиво – ему не понравился насмешливый тон Квинта.
Какой обидчивый! В самом деле философ? Но на интеллектуала не похож – лицо плоское, нос сломан. Уж скорее он… Квинт поперхнулся, потому что в эту минуту начал догадываться, что означает эта обильная трапеза и эти странные клички. И ему сделалось нехорошо. Причём очень нехорошо. Он хотел подняться и бежать в латрины, опасаясь, что его вырвет. Но тут беспалая шуйца Диогена опустилась ему на плечо, пригвоздив к ложу.
– Раз в год наша центурия устраивает обед в этой таверне, – сказал Диоген. – Сегодня как раз такой день.
– Центурия? – отозвался Квинт севшим голосом. – Я вижу семерых…
– Это сухой остаток. Теперь я набираю новых. А выбирать не из кого. Так что вам повезло, ребята, и вы двое приняты. – Тёмные, навыкате глаза смотрели насмешливо. Квинт подумал, что настоящий Диоген именно так и должен был выглядеть. Даже бочка нашлась – стояла в углу. Только здешняя дубовая, а не глиняный пифос, в которой жил когда-то знаменитый киник.
– Что за центурия? – спросил Квинт. Элий по-прежнему молчал.
– Центурия гладиаторов.
– А, – только и выдохнул Квинт.
Последовала пауза. Диоген ждал. Слышно было, как потрескивают дрова в печи да в соседней комнате какой-то перебравший гость горланит песню о полёгших на Калке ребятушках.
– Никогда не мечтал об арене, – признался Квинт. – Неужто там здорово?
– Я когда-то был вторым бойцом в римской центурии, – произнёс Элий.
– Все мы когда-то были хоть куда, – усмехнулся Диоген и поднял шуйцу, на которой остался лишь один большой палец. – Я – ланиста, – добавил Диоген, – но, бывает, выхожу на арену надрать задницу какому-нибудь лопуху зеленому. А на что ты способен, Марк Аврелий, посмотрим завтра, – обратился он к Элию. – Нравится прозвище? Я думал кликать тебя Гаем Гракхом, но передумал. Чтобы сражаться на арене, надо быть философом.
– А почему мы, собственно, должны драться? – возмутился Квинт.
– Да потому что вы уже два часа сидите здесь и непрерывно жрёте.
– Что – платить жизнью за обед? Что я, Апиций какой-нибудь?
– Получите сегодня по пять тысяч сестерциев. И ещё по пять – за каждый поединок, плюс призовые за победу. Неужто мало, учитывая, что все вы, ребята, бойцы никудышные?
– Но мы не подписывали контракт, – не унимался Квинт.
– Обед – и есть контракт.
– Нас не предупредили! Перегрин, скажи, что это свинство. Протестую… Я… я в суд подам.
– На меня – в суд? – Диоген захохотал. – Да ты, парень, давно, видать, по ушам не получал.
– Я согласен, – сказал Элий.
– А я – нет!
– У нас на арене редко убивают, – подмигнул Квинту Сократ и вновь налил из таинственной бутыли в свою чашу. И Платону налил. – Видишь, из сотни уцелели семеро. Да и то не все погибли, многие были ранены, другие сбежали. Выбыли, так сказать, досрочно.
– Я тоже хочу уйти досрочно! – Квинт вскочил.
– Хорошо, плати за обед и проваливай.
– Но у меня нет денег.
– Твой друг заплатит своим авансом за твой обед.
– Пять тысяч за обед в такой дыре?!
– Это не дыра, это «Медведь», таверна гладиаторов, – отвечал Диоген невозмутимо. – И, кстати, куда лучше твоего римского «Медведя» – я там бывал.
– Элий, ты что, остаёшься? – возопил Квинт. Элий не повернул головы, лишь сказал:
– А что делать? Кто-то должен платить. Так что присаживайся. Ещё не подавали десерт. Кажется, прежде ты любил десерты.
– Любил, вроде бы, – вздохнул Квинт. – Но сейчас у меня пропал аппетит. Я устал. Устал от твоих идиотских вывертов. – Он медленно опустился на ложе. – Это слишком даже для тебя – выйти на арену и принять участие в смертельном поединке.
Квинт взял кусок бисквита и принялся жевать. Уж коли Элий платит своей кровью за этот обед, то надо есть. И съесть все, что подали. Не пропадать же десерту…
– Боюсь, что меня стошнит, – признался Квинт.
– За все заплачено! – рявкнул Диоген – как видно, слух у него был отменный. – Даже за подтирку блевотины, которую ты извергнешь.
– Почему человек извергает блевотину, как ты думаешь, Квинт? – спросил Сократ.
– Чтобы боги могли увидеть, как мерзок человек, и насладиться своим неизмеримым превосходством.
– Душа протестует, – Платон потёр рану на лбу. – Поверь моему опыту.

VII

Всеславу как третьему сыну в семье получать в наследство было практически нечего. Правда, отец обещал пожаловать младшего клочком земли из своих угодий, но Всеслав подозревал, что это окажется какое-нибудь клюквенное болото. Всеслав думал об этих будущих плантациях клюквы с безысходной тоской, потому что сделать с ними он ничего не мог, а продавать лихим людям для дальнейшего истребления (для чего же ещё можно скупать подобные земли?) считал преступлением.
Однако правду говорил Диоген – любила непутёвого парня Фортуна.
Хозяйка риторской школы, потерявшая сына под Нисибисом, оставила Всеславу все свои сбережения, дом и огромную библиотеку как самому любимому ученику. И, кроме того, по завещанию она его усыновила. То есть Всеслав получил в придачу ко всему римское гражданство. За что старуха любила Всеслава, юноша так и не понял – был он и ленив, и капризен, и в учении не блистал. Но старуха всякий раз при встрече норовила погладить его по голове или поцеловать в щеку. И шептала: «Когда люди безумствуют, боги слепнут. Когда боги слепнут, из бездны приходят искры мирового пожара». А потом она снимала очки с толстыми линзами и долго-долго протирала стекла, время от времени разглядывая сквозь них маленький, заросший кустами сирени перистиль. Всеслав поначалу думал, что одинокой вдове он напоминает погибшего сына, пока не увидел в малом таблине писанный маслом портрет. Между золотоволосым уроженцем Новгорода и смуглым юношей из Кампании сходство трудно было отыскать.
После смерти покровительницы Всеслав хотел учиться в Академии художеств, даже нанял учителя для подготовки, но и от этой мысли скоро отказался. В те дни он частенько наведывался в мастерскую к будущему автору «Последнего Дня…» – да что толку? Писать так, как писал этот художник, не получалось. Вполовину так не получалось. Даже на четверть…
Однако Всеслав попробовал поступить в академию. Попробовал, но провалился. Несколько дней спустя Всеславу рассказали, что куратор академии Мессий Ивар лично выбросил его рисунок в урну, заявив громко при всех:
«Бездарен!»
А на том рисунке алое зарево заливало небо и падали с крыши храма статуи.
«Плевать я хотел на Ивара!» – воскликнул Всеслав.
И возненавидел куратора академии ненавистью самой пылкой.
Полученное наследство давало счастливую возможность жить, как захочется. И новый римский гражданин начал жить по-римски. То есть интересовался всем на свете, посещал пинакотеки и спектакли, каждый день устраивал пиры и искал клиентов. Клиенты нашлись мгновенно – сразу пятнадцать человек. Люди попались все как на подбор остроумные. Не слово молвят – яхонт драгоценный обронят. И каждый на Всеслава не нахвалится, каждый на юного патрона, как на картину бесценную, не налюбуется. Через месяц число клиентов удвоилось, через два месяца все желающие уже не могли поместиться в просторном атрии. За эти три месяца юный римский гражданин уверился, что он самый умный, самый смелый и самый красивый мужчина не только в Северной Пальмире, но и на всей земле. Паразиты клялись, что Сократ рядом с Всеславом – деревенский дурень, а Юлий Цезарь – провинциальный центурион. Паразиты и прозвище ему дали «филоромей» – то есть любящий римлян. Прозвищем этим Всеслав очень гордился. Три месяца он был в курсе всех городских сплетён, финансировал с десяток безумных проектов, завёл с десяток любовниц и (если только можно было верить этим красоткам) зачал штук двадцать детей. Всеслав так и не понял, на что ушли деньги, – на пиры, на любовниц или на строительство культурного центра. Через полгода он лишился и средств, и дома, и библиотеки, был обвинён в укрывательстве преступника, неуплате налогов и подделке долговых обязательств. Провёл месяц под арестом, пока отец прилагал все усилия, чтобы вызволить его из темницы и спасти остатки имущества. Из карцера Всеслав вскоре вышел, но состояние потерял – все, до последнего асса.
1 2 3 4